Стекло

Мирель не спала всю ночь.

Не от страха — от предвкушения. Липкого, сосущего под ложечкой, похожего на тот холод, который бывает перед прыжком в воду, когда не знаешь — мелко или глубоко, тёпло или ледяно, получится или сломаешь шею.

Она лежала на узкой кровати, смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Шесть. Семь. Восемь. Девять. На десятой она сбилась и начала заново.

За стенкой не ругались — сегодня у соседей была тишина. Может, уехали. Может, помирились. Может, ей просто повезло.

Мысль о везении заставила её усмехнуться — горько, одними губами.

Везение.

Слово, которое она разучилась понимать три недели назад.

Будильник она завела на семь. Встала в шесть.

Слишком рано? Да. Но ей нужно было время. Времени на то, чтобы собрать себя по кусочкам, как разбитую чашку, которую склеивают, зная, что трещины останутся, но чашка всё равно будет держать воду.

Она умылась — холодной водой, до красноты щёк. Почистила зубы. Дважды. Расчесала волосы, заплела косу — не пучок на этот раз. Пучок ассоциировался с прошлым — с тем утром, с тем залом, с тем человеком.

Коса была новой. Чужой. Непривычной. Но Мирель нравилось, как волосы тяжелым жгутом ложатся на плечо — спокойно, надёжно, как якорь.

Она оделась в то, что приготовила с вечера.

Чёрные штаны — не леггинсы, полноценные, широкие, из плотной ткани. Белая футболка — простая, без принтов, без надписей. Поверх — тёмно-синяя худи на молнии. Кроссовки — старые, разношенные, которые помнили и кафе, и дождь, и тот самый первый забег.

Она посмотрела в зеркало.

Девушка с тёмными кругами всё ещё была там. Но сегодня она не прятала их под челкой. Сегодня она смотрела на них открыто — как на часть себя, как на отметину, которую не стыдно показывать.

«Ты не должна нравиться им», — сказала она себе. — «Ты должна быть собой. Настоящей. Даже если настоящая — устала. Даже если настоящая — боится».

Она взяла телефон.

Не включала его три дня — после того, как прочитала сообщение Ардена. Сегодня пришлось. Бан Чан написал вчера вечером: «Встречаемся в 9:30 у главного входа. Не опаздывай».

Она открыла сообщения.

Новых не было.

Ни от незнакомого номера. Ни от Ардена. Тишина.

Мирель выдохнула — глубоко, как перед погружением под воду. И написала Бан Чану короткое: «Буду».

Она вышла из дома в 8:15.

Улицы были пустыми — редкие прохожие с заспанными лицами, закрытые магазины, автомобили, которые ждали зелёного света на перекрёстках. Небо было серым — не таким, как в то утро, тяжелым и влажным, а светлым, почти прозрачным, как будто кто-то выстирал его и повесил сушиться.

Она шла медленно, но уверенно.

По двору, мимо скамеек, где старушки начнут перебирать косточки только через пару часов. Мимо продуктового магазина — сегодня горели все буквы на вывеске, и Мирель впервые прочитала название: «Тёплый хлеб». Ей захотелось зайти. Купить что-нибудь. Съесть на скамейке в парке. Почувствовать вкус, а не просто проглотить, чтобы заглушить голод.

«Потом», — пообещала она себе. — «Потом. Когда всё устаканится».

В парке было ветрено. Листья кружились в воздухе, падали под ноги, шуршали, как старые письма. Она подняла один — кленовый, жёлто-оранжевый, с прожилками, похожими на вены.

«Ты тоже меняешь цвет», — подумала она. — «Тоже готовишься к зиме. Тоже боишься, что не выдержишь морозов».

Она положила лист в карман.

На удачу.

В JYP она пришла в 9:15.

На пятнадцать минут раньше, чем договаривались. Потому что боялась опоздать. И потому что хотела побыть одной у входа — посмотреть на здание, которое три недели назад казалось ей клеткой, а сегодня... не клеткой. Пока не клеткой.

Охранник — дядечка с сонными глазами — узнал её, кивнул, улыбнулся.

— Ранняя пташка, — сказал он.

— Боюсь опоздать на встречу с судьбой, — ответила Мирель.

Он не понял. Но улыбнулся шире.

Она не стала заходить внутрь. Осталась на улице, прислонившись к стене, и смотрела на дверь, из которой через несколько минут выйдет Бан Чан, а за ним — семь человек, которые решат, принимать её или нет.

Семь человек.

Восемь, вместе с Чаном.

Восемь незнакомцев, от которых зависело её будущее.

«Хуже, чем прослушивание», — подумала Мирель. — «На прослушивании ты просто выходишь на сцену и делаешь своё дело. Танцуешь. Поёшь. Уходишь. А здесь... здесь они будут смотреть на тебя не одну минуту. Они будут видеть тебя каждый день. Каждую репетицию. Каждую ошибку. Каждый раз, когда ты устала. Каждый раз, когда ты не в форме».

Она сжала руки в кулаки.

— Справишься, — сказала она себе вслух. — Ты справлялась и не с таким.

Бан Чан появился ровно в 9:30.

Он вышел из дверей JYP в компании высокого парня с улыбкой, которая занимала пол-лица. У парня были тёплые карие глаза, мягкие черты и копна тёмных волос, спадающих на лоб. Он был одет просто — джинсы, чёрная футболка, кеды, — но в нём чувствовалась та неуловимая легкость, которая бывает только у тех, кто не боится быть собой.

— Мирель! — Бан Чан помахал ей рукой, подходя ближе. — Ты рано.

— Привычка, — ответила она, отлипая от стены.

— Хорошая привычка, — парень с улыбкой шагнул вперёд, протягивая руку. — Привет. Я Хан Джисон. Можно просто Хан. Или Джисон. Или Ханни, если хочешь. В общем, как удобно.

Мирель пожала его ладонь — тёплую, сухую, с твёрдым рукопожатием.

— Мирель, — представилась она.

— Знаю, — Джисон подмигнул. — Чан много о тебе рассказывал.

— Хорошего или плохого? — спросила Мирель, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Разного, — Джисон усмехнулся. — Но в основном — хорошего. Говорит, ты упрямая. И талантливая. И не боишься смотреть в глаза.

— Это он обо мне или о себе? — уточнила Мирель.

Джисон рассмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову.

— Мне нравится, — сказал он, отсмеявшись. — Чан, она прикалывается. Ты не говорил, что она прикалывается.

— Ты не спрашивал, — пожал плечами Бан Чан. — Ладно, пошли. Остальные ждут в третьем зале.

Третий зал сегодня был другим.

Света было больше — кто-то открыл шторы, и окна от пола до потолка впустили внутрь всё серое, но честное утреннее небо. Пианино стояло на месте, крышка закрыта. Фикус был полит — свежие капли воды блестели на листьях.

И в этом светлом, спокойном пространстве стояли шесть человек.

Мирель остановилась на пороге, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

«Восемь», — поправила она себя. — «Восемь. Вместе с Чаном и Джисоном — восемь».

Но она насчитала шесть. Двое отсутствовали? Или она сбилась со счёту?

— Мы не все сегодня, — сказал Бан Чан, будто прочитав её мысли. — Феликс и Чонин на фотосессии. Присоединятся позже. А пока...

Он обвёл рукой зал, представляя каждого.

— Это Ли Минхо. Танцор. Наш старший по возрасту, но не по поведению.

Минхо стоял у стены, скрестив руки на груди. Он был худым, с острыми скулами и кошачьими глазами, которые смотрели на Мирель с ленивым любопытством — как на новую игрушку, которую ещё не решили, стоит ли распаковывать. Светлые волосы падали на лоб, пару раз он их откинул — механически, как привычку.

— Приятно познакомиться, — сказал он ровно, без особого энтузиазма.

— Взаимно, — ответила Мирель.

— Это Со Чанбин, — продолжил Бан Чан, показывая на коренастого парня с квадратной челюстью и серьёзным лицом. — Наш рэпер. Не дай себя обмануть его внешностью — он мягкий, пока его не разозлишь.

Чанбин стоял, опершись на пианино, и крутил в пальцах наушник. Он не улыбнулся, но кивнул — коротко, по-деловому.

— Слышал о тебе, — сказал он. — Ты та, кто ушла от Ардена.

В зале повисла тишина.

Мирель почувствовала, как все взгляды скрестились на ней — кто-то с интересом, кто-то с опаской, кто-то с любопытством.

— Да, — сказала она. — Я та, кто ушла.

Чанбин кивнул ещё раз — как будто проверял, хватит ли у неё смелости признать это вслух.

— Молодец, — сказал он и отвернулся к окну.

— Это Ким Сынмин, — Бан Чан указал на парня с ямочками на щеках и улыбкой, похожей на солнечный свет. — Наш вокалист. И самый добрый человек в этой комнате. Не спорьте, я серьёзно.

Сынмин стоял чуть в стороне от остальных, сложив руки за спиной. Он был высоким, худым, с большими глазами, которые смотрели на Мирель мягко, почти по-детски.

— Привет, — сказал он, и в его голосе действительно было что-то тёплое, как какао в зимний вечер. — Чан много о тебе рассказывал. Я рад, что ты пришла.

— Спасибо, — Мирель почувствовала, как напряжение в груди чуть ослабло.

— Это Хван Хёнджин, — Бан Чан махнул рукой в сторону парня, который стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу. — Танцор. Вижу, ты уже его заметила. Трудно не заметить.

Хёнджин не улыбнулся.

Он смотрел на Мирель в упор, не отводя глаз, и в его взгляде не было ни любопытства, ни интереса. Было... изучение. Как будто он рассматривал картину, о которой слышал много отзывов, но сам ещё не решил, нравится ли она ему.

У него было лицо, которое трудно забыть: высокие скулы, узкий разрез глаз, пухлые губы, сложенные в ровную линию. Идеальные черты, которые на фотографиях казались почти кукольными. Но вживую в них было что-то острое, даже опасное. Чёрные волосы падали на лоб, закрывая левый глаз. Он не убирал их — или ему так нравилось, или он не хотел показывать своё лицо полностью.

— Хёнджин, — Бан Чан сделал ударение на имени, когда парень не ответил на приветствие. — Ты будешь здороваться?

— Здравствуй, — сказал Хёнджин. Просто. Сухо. Без интонации.

Мирель кивнула.

— Здравствуй.

Их взгляды встретились — и не разорвались. Одна секунда. Две. Три. Хёнджин первый отвёл глаза — медленно, как будто делал одолжение.

Мирель выдохнула.

«Ладно. Не все обязаны меня любить».

— И последний на сегодня, — Бан Чан подошёл к парню, который сидел на подоконнике, обхватив колени руками. — Ян Чонин. Наш макнэ. И главный гений вокальной импровизации.

Чонин был самым младшим — это читалось в его лице, в его позе, в том, как он смотрел на Мирель снизу вверх, как будто она была старше и выше, хотя на самом деле они были почти одного роста.

— Привет, — сказал он тихо, с лёгкой улыбкой. — Не бойся. Мы не кусаемся.

— Все, кроме Хёнджина, — вставил Джисон, и все рассмеялись.

Даже Хёнджин чуть дёрнул уголком губ — или Мирель показалось.

Она посмотрела на них — семерых парней, которые стояли в этом светлом зале, такие разные, такие живые. Минхо — ленивый, но цепкий взгляд. Чанбин — серьёзный, с тяжёлой челюстью и быстрыми пальцами. Джисон — солнечный, лёгкий, как воздушный шар. Сынмин — тёплый, мягкий, почти родной. Хёнджин — холодный, острый, как осколок стекла. Чонин — тихий, спокойный, с глазами, в которых прячется глубина.

И Бан Чан — ровный, надёжный, как мост.

«Семь. Плюс Чан — восемь. Плюс я — девять».

— Ты чего встала как вкопанная? — спросил Джисон, нарушая тишину. — Заходи уже. Мы не съедим. Честное слово.

Мирель сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

И ещё.

Она прошла в центр зала, остановилась, повернулась лицом к группе. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят.

— Я Мирель, — сказала она громко, чётко, как учили на сцене. — Мне девятнадцать. Я трейни. Я танцую и пою. Я здесь, чтобы работать. И чтобы стать лучше.

Пауза.

— Я знаю, что моя история... необычная. И знаю, что вы, наверное, слышали разное. Но я прошу только об одном: дайте мне шанс. Не как той девушке, которая убежала от Ардена. Как той, которая танцует перед вами сейчас. Прямо здесь. Прямо в эту минуту.

Тишина.

Потом Чанбин хлопнул в ладоши — один раз, громко.

— Хорошо сказала, — сказал он. — Посмотрим, что покажешь.

Минхо кивнул — едва заметно, но Мирель заметила.

Сынмин улыбнулся — тепло, ободряюще.

Джисон показал большой палец вверх.

Чонин опустил взгляд, но улыбнулся — в пол.

А Хёнджин...

Хёнджин отвернулся к окну и ничего не сказал.

— Ладно, — Бан Чан хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Хватит разговоров. Мирель покажет нам, что умеет. А вы посмотрите.

— Прямо сейчас? — спросила Мирель.

— А чего тянуть? — Чанбин сел на пол, вытянув ноги. — Давай. Без музыки. Только танец.

— Без музыки? — переспросила Мирель.

— Без, — подтвердил Джисон, падая на пол рядом с Чанбином. — Так видно душу.

Мирель сжала руки в кулаки.

«Они проверяют. Не со зла. Так принято. Чан говорил».

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Выдох.

И начала.

Она танцевала танец, который придумала сама.

Не хореографию Ардена. Не стандартную связку из трейнинга. Свою. Ту, которую репетировала в пустой комнате, когда никто не видел. Ту, в которой были её боль, её страх, её злость и её надежда.

Движения были резкими, угловатыми — не как у балерины, а как у человека, который учится доверять своему телу заново. Рывки, остановки, повороты. Руки, сжатые в кулаки, — и вдруг раскрытые ладони, как будто она отпускает что-то, что держала слишком долго.

Она не смотрела на них.

Она танцевала для себя.

Для той Мирель, которая сидела на подоконнике и боялась. Для той, которая подписывала контракт, не читая. Для той, которая стояла под дождём без зонта, потому что некуда было идти.

Она танцевала свою историю.

И когда закончила — замерла, тяжело дыша, с закрытыми глазами — в зале было тихо.

Она открыла глаза.

Первым заговорил Минхо.

— Неплохо, — сказал он, и в его голосе впервые за утро появилось что-то похожее на уважение. — У тебя техника. И эмоция. Но над переходами надо работать.

— Знаю, — выдохнула Мирель.

— Я помогу, — Минхо кивнул. — Завтра в десять. Не опаздывай.

Это было не приглашение. Это было утверждение.

Мирель кивнула.

— Хорошо.

Джисон поднялся с пола, подошёл к ней, хлопнул по плечу.

— Ты крутая, — сказал он. — Реально. Я так не смогу.

— Сможешь, — ответила Мирель, не зная, что ещё сказать.

— Не смогу, — повторил он. — У меня души в танце нет. Я пою. А ты — танцуешь. Это разные вещи.

— Ты видел это только что? — спросил Чанбин, обращаясь к Чану.

— Видел, — ответил Бан Чан. — Потому и привёл её сюда.

Чанбин хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически. Но спорить не стал.

Сынмин подошёл последним (не считая Хёнджина, который так и стоял у окна, глядя на улицу).

— Мирель, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы никто другой не слышал. — Ты молодец. Серьёзно. Я знаю, что Хёнджин... ну, он просто осторожный. Не думай, что ты ему не нравишься. Он ко всем так.

— Я не думаю, — ответила Мирель. — Я просто делаю своё дело.

— Вот и делай, — Сынмин улыбнулся. — А мы поможем.

Через полчаса все начали расходиться.

Минхо ушёл первым — сказал, что ему нужно на встречу. Чанбин уволок Джисона с собой, споря о чём-то на корейском. Сынмин попрощался, обняв Мирель на прощание — легко, почти невесомо, как будто боялся сломать.

Чонин задержался, чтобы полить фикус.

— Ты знаешь, как за ним ухаживать? — спросила Мирель, удивлённая.

— Чан сказал, это важно, — ответил Чонин, аккуратно наливая воду из бутылки. — Что этот цветок — символ. Чего-то. Я не запомнил. Но поливаю.

Он ушёл, оставив Мирель и Хёнджина в зале.

Они остались вдвоём.

Он всё ещё стоял у окна. Она — в центре зала, не зная, уходить или подождать.

— Ты хорошо танцуешь, — сказал Хёнджин вдруг, не поворачиваясь.

Мирель не ожидала.

— Спасибо, — сказала она.

— Но дело не в танце, — он повернулся. В его глазах — холодных, серых при этом свете — было что-то новое. Не интерес. Не одобрение. Внимание. — Ты не боишься выглядеть уязвимой. Это редкость.

— Или глупость, — ответила Мирель.

— Или глупость, — согласился Хёнджин. — Посмотрим.

Он прошёл мимо неё к выходу. Остановился на пороге.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я против, — сказал он, не глядя на неё. — Я просто... не доверяю новым людям. Пока.

— Я понимаю, — ответила Мирель.

— Поэтому не жди от меня тёплых объятий.

— Не жду, — она помолчала, потом добавила: — Я вообще ни от кого не жду тёплых объятий. Я здесь не за этим.

Хёнджин повернул голову, посмотрел на неё — через плечо, вполоборота.

— Тогда, может, у нас получится, — сказал он и вышел, не попрощавшись.

Дверь закрылась.

Мирель осталась одна в третьем зале — с пианино, фикусом и чувством, что сегодня она сделала первый шаг.

Не в сторону.

Вперёд.

«Восемь незнакомцев. Семь — смотрели открыто. Один — смотрел исподлобья.

Но ни один не отвернулся.

Ни один не сказал „уходи".

Это больше, чем я ожидала.

Это больше, чем я заслужила, наверное.

Но я возьму это. И я отработаю.

Каждое движение. Каждую ноту. Каждый взгляд.

Потому что здесь — не фейк.

Здесь — настоящая жизнь.

И я хочу в ней остаться».