56. Кирилл
— Я не знаю, как дальше жить здесь, — отчаянно промямлила я, глядя на заплаканную подругу. — Хочу обратно в кому.
— Маш! Да блях! Ты чё, сдурела! Просто не сдавайся! У тебя есть я, есть... бабушка эта твоя... У нас выпускной класс! Нельзя давать слабину... Я буду с тобой каждую минуту, пока не начнёшь выгонять меня ногами, — Сашка обнимала меня, ревела, но продолжала убеждать, что мы справимся.
— Как мне вернуться в школу после этого? Мой папа убийца, а мама... — я снова захлебнулась в отчаянном рёве.
— Дурочка ты моя дурная, — плакала мне в ответ Сашка. — Я от тебя вообще ни на шаг... Хоч, все экзамены за тебя сдам? Хоч, нос Феридовой сломаю? Вообще, любого отметелю. Хоч, у нас поживи... Я своим скажу, что без тебя домой не вернусь. И будем вместе в палатке под Макдональдсом жить. Костян нам жратву и семки будет носить... А?
— Иди ты! — толкнула я её сквозь слёзы и попыталась улыбнуться. Она снова обняла меня, и я прикрыла глаза от мимолётного и слабого чувства облегчения.
Я скорее почувствовала, чем услышала глубокий болезненный вздох на входе в палату, распахнула глаза и забыла, как дышать: в дверях нерешительно застрял растрёпанный, исхудавший, с выраженными скулами и тёмными кругами под глазами Кирилл. Я нервно сглотнула, не понимая отчего изнутри в груди начало давить. Я чуть отстранила Сашку, но не смогла вымолвить ни слова. Лишь она, обернувшись, приказным тоном пригласила Кира внутрь.
— Заходи, чего встал?!
Он некоторое время с болью смотрел на меня, грудь заметно быстро и тяжело вздымалась, потом просто подошёл, упал на колени и уткнулся лицом в мою ладонь. Только тогда я выдохнула и вспомнила снова как дышать.
— Мы это... позже зайдём, — растерянно бросила Сашка и пошла к двери навстречу своему парню. В палату зашла медсестра, но я сразу же отправила её восвояси.
— Оставьте нас! Пожалуйста!
Когда мы остались одни, он начал покрывать мою руку слезами и поцелуями.
— Кир, встань... — прохрипела я осипшим голосом. Он моментально встал и испуганно, словно ребёнок, посмотрел на меня сверху вниз. — Ты же ни в чём не виноват! Я сама убежала, не спросила тебя, не дала рассказать... Мне казалось, моя боль даёт мне право на что угодно...
— Если б я не утаил это от тебя, хотя ты сказала, что не любишь сюрпризы... Если б только рассказал заранее, ты бы не убежала, услышав Дэна... Если б я не ушёл, оскорблённый, домой... если б я просто шёл следом, а не бросил тебя там плачущую... ты бы не попала к нему в руки...Если бы...
— Хватит терзать себя! Что ты творишь?!
— Я не знал, что ты в больнице... Я ничего не знал, пока Сашка не пришла ко мне... Я злился и думал, что ты ушла в другую школу... Но никакого спора не было, Маша...
— Я знаю, ты же всё рассказал мне уже.
— Нет... я не... Я прибежал к твоей маме, и она привела сюда, в твою палату... но врач сказал, что не могут тебя достать даже с новейшими препаратами...
— И ты всё объяснил мне у постели. Я слышала, Кир. Я даже думала, что отвечала тебе, для меня это был телефонный звонок в ту реальность, где я находилась. Я тоже просила прощения и говорила, что чуть с ума без тебя не сошла... Присядь, — указала я ему на стул, что недавно занимала та женщина-гипнолог.
— Ты слышала? — удивился он, всё ещё глядя на меня с болью.
— Про обсерваторию «Орион»? Да. И всё остальное. Только ты не слышал меня. И... когда ты сказал забыть тебя... я... — вспомнив то чувство, я снова начала задыхаться, глаза наполнились слезами, и пришлось отвернуть лицо к окну.
— Ты не понимаешь, глупая! Ты же пострадала из-за меня! Если б не та ситуация, ты пошла бы домой! Когда я услышал про этого психа... Я не мог простить себя. Даже не помню, как добрался домой, твоё безжизненное тело стояло у меня перед глазами. Я не хочу приносить боль и смерть людям, которых люблю! Это невыносимо! Отец тоже из-за меня умер!
— Не правда! Нельзя винить себя во всех бедах мира! Нельзя отталкивать близких из-за своих страхов! — попыталась я донести до него свою правду.
— Я просто напился, взяв из серванта отца коньяк, но он не вырубал меня. Меня на части разрывало это «Если бы...». А потом я вспомнил про мамины таблетки. Сначала хотел просто уснуть, но взяв их, понял, что и просыпаться больше не хочу, если больше тебя не увижу.
— Не хочу даже слышать! Гордеев, ты идиот! Просто упрямый глупый осёл! — я ударила его по плечу, не сдержав эмоции, но от этого самой стало ещё больнее.
— А ты спасла меня, Маш. Ты приснилась мне в каком-то странном маленьком городе... Ты привела меня домой... — по его щекам катились слёзы. — И там мы не помнили про Душителей и жертв, про кому, вину и таблетки снотворного.
— Это было на самом деле, Кир. Я прожила ту ночь с тобой, не понимая, что мы оба без сознания.
— Нет... ты снова подумаешь обо мне плохо... но там мы спали вместе, в обнимку, забыв обо всех горестях мира, — он печально улыбнулся, думая, что рассказывает свой чудесный сон.
Я на минуту прикрыла рот рукой, чтоб сдержать нервный смешок, который он не понял бы.
— Кир, ты всё ещё не слушаешь меня. Я нашла тебя на бордюре Волнозаводска, ведь ты не знал адреса. Я впустила тебя и в квартиру, и в свою постель и даже призналась в том, что ношу лифчик с поролоном. Какой же ты упрямый, Гордеев! Я всё помню!
— Но как? Мы нашли друг друга в бессознанке?
— Это была не просто кома! Там у меня была целая жизнь с друзьями... А здесь... у некоторых из них даже нет шанса проснуться... И мама... она рискнула собой, чтобы вытащить меня... и поплатилась за доверие к своему мужу...
Он крепко обнял меня и начал нежно покрывать поцелуями дрожащее в истерике мокрое лицо.
— Солнышко, Маша, я больше никогда не брошу тебя вот так, если ты не возненавидела меня и не прогонишь сейчас... обещаю, хоть ногами меня пинай, я больше не отойду от тебя. Я во всём виноват, но я люблю тебя... Прости меня, родная. Я так тебя люблю! Прости, если можешь.
— Иди сюда, — нервно скомандовала я и потянула его к себе на больничную койку. — Ещё! Просто сюда, пожалуйста! Я хочу лежат рядом как там в кровати и знать, что ты настоящий, что больше не исчезнешь к утру, — голос начала срываться, но он послушно забрался на достаточно широкую кровать и обнял меня очень бережно.
— Не хочу больше слышать про вину, понял? Иначе подумаю, что у тебя никаких чувств кроме вины ко мне нет, — прошептала ему тихо.
В палату кто-то зашёл, но я не видела гостя и лишь сильнее вцепилась в тонкую больничную рубашку своего Гордеева, чтобы никто не мог его от меня оторвать.
— Так, молодёжь, вы что мне тут устроили? Пол-отделения ночует где хочет, переселяется как хочет и гостей не выпроводишь. Это вам не гостиница «Интурист»!
— Надежда Ильинична, оставьте детей. Надо будет сюда кровать Гордеева пригнать, под мою ответственность. И, может, поселить всех наших девчонок в палаты поближе друг к другу. Нас всех только любовь может спасти, точно не препараты в капельницах, — серьёзно ответил Павел Валерьевич. — Маш, как вы себя чувствуете?
— Не знаю, слабость постоянно, руки-ноги не слушаются, — чуть приподнялась я. — А ты не рыпайся, — строго сказала я Гордееву, и он замер с послушным взглядом на меня. — Я с радостью переведусь в палату поближе к Геле и Васе, к Катюше и Дашке. Только с Кириллом! — тут же добавила я, чтобы доктор верно меня понял.
— Маш, простите мне моё любопытство, но могу я немного расспросить вас о том месте, где вы все были с мамой и остальными девушками?
— Оказывается, и я там был... ту единственную ночь, когда... — дополнил Кир, чуть развернувшись к врачу и оперевшись на спинку кровати. Его взгляд застыл где-то на стене.
— Вначале я была там... с мамой, — попыталась я проглотить болезненный ком в горле, но ничего не вышло. — Потом познакомилась с девочками в школе... это целый маленький шахтёрский город.
— Но такого города не существует на картах и даже в старых записях, я искал, — нахмурился мужчина.
— Потому что Волнозаводск... это город нашей комы, названный в честь улиц, — пробормотала я невнятно.
— А ведь точно... улицы... — сам себе кивнул Павел Валерьевич с аккуратно зачёсанными по пробору волосами под медицинской шапочкой. — То есть вы не были знакомы с Дарьей, Катей, Василисой и Анжелой до больницы?
— Нет. Совсем не были, у нас даже школы разные.
— Совсем забыл вам сообщить: Василиса начала реагировать на раздражители и возвращать сознание, понемногу говорит.
— Правда? — радостно схватилась я за сердце и второй рукой за Гордеева.
— Правда. Но полиции пока рано об этом сообщать: она очень слаба, и её мышечная атрофия гораздо сильнее вашей... Так как... Как вы чувствовали себя там?
— Обычно, будто жизнь продолжалась. Тех, кто посещал нас, мы слышали как телефонные звонки из Донецка. Это даже казалось двухсторонним разговором, ведь мы отвечали. Нам всем казалось, что мы переехали туда, никто не помнил про дворника, только...
— «Только» что? — тут же схватился доктор за моё замешательство.
— Катя... она прикасалась к затылку, словно чувствовала боль, пугалась подвалов... и мы все вздрагивали при слове «котёнок».
— Травма давала отголоски... Что ещё там было?
— Мы с мамой слышала вас, когда вы подвезли нас на серебрянной иномарке: «Здесь только я, поэтому отказы не принимаются».
— Я вёз вас на серебрянных каталках в манипуляционную, чтобы попробовать эти американские стимуляторы. Вы были свежими пострадавшими с наилучшими шансами, и с ней вышло почти сра... — на этом моменте он испуганно запнулся и обернулся в сторону открытых в палату дверей. Подошёл и закрыл их.
Его реакция заставила меня вспомнить их «первое свидание», когда мама пропала до утра. Я поняла, что он хотел скрыть и чего испугался.