47. Кирилл
Я, последовав примеру Кати, закрыла рот ладошкой, чтобы не выдать ни одной эмоции, что могла бы их отвлечь друг от друга. Свят просто отвернулся и пошёл по насыпной дороге в сторону города.
Даша взяла меня и Катю за руку, чтобы тоже увести и оставить ребят друг с другом. Мы шли неспешно и молча, каждый думая о своём. Я силилась вспомнить, что же произошло до пещеры иллюзий и как вышло, что мы застряли так надолго, что прожили целый кусок своей несуществующей будущей жизни.
Гудение проводов приятно вибрировало в теле, убаюкивая, и теперь оно казалось мне не раздражающим, а каким-то родным, стабильным, словно город дышал и жил через них.
Когда мы подошли к моему подъезду, я обняла девочек.
— Маш, — Даша вдруг остановилась и переглянулась с Катей, взяла меня за ладошку. — Ты же говорила, что мама твоя на пару дней уехала. Может, давай останемся с тобой?
— Или можешь ночевать по дню у каждой из нас, чтобы тебе не было одиноко, — предложила рассеянная, будто сонная Катя, без своего привычного энтузиазма и эмоций.
Это навело на знакомое чувство, будто я уже видела подобное состояние, но, учитывая наши сегодняшние приключения, списала это на утомление.
— Спасиб, идея улёт, — кивнула я, — но не сегодня. Я утомилась, как за полжизни.
— Тогда с завтрашнего дня у всех по очереди, — согласилась Даша, и отпустила мою руку.
Мне действительно хотелось только одиночества и тишины. Они лишь кивнули и ушли в направлении своих домов. В квартире было невероятно тихо, тоска по маме незаметно обняла меня, но не давила. Ноги понесли меня к кровати.
Едва я легла, всё тело подпрыгнуло от неожиданности громкого звонка старого телефонного аппарата. Саркастично и недовольно застонав, я встала и босиком пошла в коридор за ним. На улице еще не стемнело окончательно, но приятные сумерки с розовым закатом на горизонте дарили ощущение ленивой безмятежности.
Только дойдя до постели, спасибо папе Анжелы за длинный телефонный провод, я завалилась и сняла трубку.
— Да, — недовольно застонала я, не понимая кто может звонить, если мы с ребятами только недавно расстались.
— Милая моя, не поверишь, кто здесь! Кирилл не знал номера и как нас найти, и вот, пришёл ко мне, хорошо, что застал меня дома. Думаю, вам нужно поговорить.
— Стой, мам! Что?!
У меня сердце упало в пятки и несколько секунд будто не билось, прежде чем начать молотить мне в грудину как сумасшедшее.
— Маш, Боже... Я думал, сойду с ума. Сначала от злости, затем от боли и разочарования, затем от отчаяния, когда узнал о слухах и не смог тебя нигде найти...
— Кир, не надо... — я не знала, что вообще ему говорить, лишь слёзы нещадно жгли щёки.
— Машунь... — его голос сорвался. — Не было никакого спора, никогда, даже намёка! Я готов был душу вытрясти из Алисы за то, что она сделала, пока не понял, что именно произошло... Я потом снова и снова прокручивал тот разговор с Дэном... Если б я только знал, что ты там стояла...
— Я не хотела показывать, что не доверяю тебе, — вымолвила я дрожащим жалким голосом.
— А я ведь просто хотел впечатлить тебя: свозить в закрытую обсерваторию «Орион» в Алчевске. Солнце... И эта фраза дурная... просто слова поддержки. Он всегда говорит: «ставлю на тебя» вместо «верю в тебя». Такой бред... Прости меня, Маш... возвращайся, пожалуйста...
— Не могу, Кир, я бы хотела, но сейчас никак. Родители разводятся, нам негде теперь жить... И это ж я сорвала маму сюда резко... Не могу теперь требовать чего-то ещё. Я в другой школе теперь, у меня новые друзья... такие хорошие.
— Умоляю, прости меня... — его голос осип и выдавал столько боли, что у меня сдавливало горло. — Прости за то, что нарушил своё же обещание, идти за тобой, даже когда тебе захочется разрушить весь мир, не оставлять тебя с твоими внутренними монстрами наедине, как в той песне... Если б только я не сдался в тот день из-за своей долбанной гордости, если б не ушёл, если бы не отпустил тебя... Теперь не знаю, как самому себя простить...
— Мы оба натворили глупостей, — с тяжелым дыханием заплакала я в трубку. — Мне так жаль... Мне просто было слишком больно, я не знала, как справиться с этим...
— Я очень хочу, чтобы ты вернулась, выбралась оттуда... пожалуйста... Прошу, прости, за то, что бросил тебя одну в тот день...
— Это ты меня прости... Я всё испортила, боясь поверить в искренность твоих чувств... Я тоже сходила с ума... не один день... Я знаю, уже ничего не изменить, но может, мы хотя бы друзьями сможем быть?
— Теперь нам не быть даже друзьями... Маш, прости за всё... просто возвращайся и... лучше тебе забыть меня, — он произнёс это с надрывом и шумно втянул лишнюю влагу из носа, ту, что появляется, когда плачешь. Это было последнее, что я слышала перед звенящими гудками окончания звонка.
Я медленно опустила трубку на рычаг аппарата, но побелевшие пальцы всё ещё дрожали, отказываясь отпускать пластик. Старый дисковый аппарат лежал на животе, но почему-то давил именно на грудь. Вдохнуть достаточно глубоко не выходило, хотя воздуха не хватало.
Сердце снова разбилось на осколки, не помню, как долго я рыдала в подушку, пытаясь избавиться от боли разрастающейся дыры, прежде чем ко мне пришла сумасшедшая идея.
Зачем он позвонил? Чтобы рассказать, как сильно я ошиблась и наказать меня?
В квартире было уже темно, но воздух был тяжёлым, плотным, будто пропитан бетонной пылью, так больно было дышать. Стены давили, напоминая о том, что я застряла в этом вымирающем городе, вдали от всего, что имело смысл.
Взгляд упал на рюкзак, валяющийся в углу, с фонариком, батарейками, баллонами. И мне нужен был лишь плеер с его кассетой. Нужна была эта грёбанная пещера иллюзий, и ради неё я готова была остаться в этой дыре навсегда.
Пусть это ложь, пусть это бактерии или газ, пожирающий время и память, мне было плевать. Гордеев приручил и сломал меня. Я просто хотела снова и снова видеть его тёплые карие глаза, слышать его смех, чувствовать себя в его объятиях. И если для этого придётся спуститься в тёмную шахту в одиночестве — что ж, я это сделаю!
Накинув куртку прямо поверх домашней старой кофты и сунув ноги в кроссовки, я тихо провернула замок и выскользнула в подъезд.
Ночной Волнозаводск встретил меня привычным низким гулом проводов, всего парой работающих фонарей и густым влажным туманом, что стелился только по низам. Улицы были абсолютно пустынны: ни машин, ни случайных прохожих, даже свет горел лишь в нескольких окнах по пути.
Вороны хлопали крыльями, пытаясь уместиться всей зграей на проводах, но больше не издавали ни звука. Я надела наушники, нажала кнопку плей, опустила руку в карман спортивных штанов и сжала в руке плоскую отвёртку. Чувствуя некоторое напряжение, я ускорила шаг в сторону Котлована, чувствуя, как музыка вплетается в биение моего сердца.
Перед последним поворотом к гравийной насыпной дороге я увидела тусклый свет желтоватых фар и спряталась за трансформаторной будкой, в которой электрогудение было втрое громче. На часах было половина одиннадцатого. Машина уехала, и дорога опустела.
Я вышла из укрытия и пошла прямо по проезжей части в рытвинах, потому что только она слабо освещалась фонарями. Идти ночью одной по этому странному городу было верхом безумия, и я осознала это, когда увидела впереди слева сидящую на бордюре фигуру. Я замедлила ход и придвинулась ближе к центру дороги, раздумывая, идти ли дальше или сорваться и бегом вернуться в безопасную квартиру. Высокий жёлтый придорожный фонарь выхватил из мрака светлую взъерошенную голову. Сердце ёкнуло, болью отдав где-то меж рёбер. Фигура медленно повернулась ко мне.
Широкие плечи, обтянутые одним лишь толстым коричневым свитером в рубчик. Он вдруг встал и замер. А я поняла, что ни с чем не спутала бы этот силуэт и этот свитер.
Я замерла, перестав дышать.
Иллюзия? Здесь? Испарения из шахт всё-таки добрались до улиц города?
— Кирилл? — выдохнула я так тихо, что звук растворился в тумане.
— Маш? — неуверенно переспросил до боли знакомый голос и сделал шаг в мою сторону. — Маша! Господи! Как ты... Как ты узнала?!
В следующее мгновение он бросился ко мне и заключил в такие крепкие объятия, что я не могла сделать вдох. Его руки обвили меня так, словно пытались вплавить в себя. От него пахло чем-то горьковато-аптечным, порошком для стирки и чем-то самым родным, до дрожи знакомым.
— Маша, сердце моё... Моя дикая взрывная Машка, — его голос дрожал, он зарылся лицом в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах. Затем нервно и суетливо начал целовать моё уже мокрое от счастья лицо. — Я думал, это только я сумасшедший сорваться в ночь на попутке хрен знает куда. И только здесь осознал, что не знаю адреса. А как ты оказалась на улице посреди ночи?!
— Я пошла искать... тебя, наверное, — я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его лицо. Его кожа была бледной, ледяной на ощупь, а под глазами залегли глубокие тени. Он дрожал от холода в одном свитере, но его взгляд был почти безумным от счастья. — Ты настоящий? Или этот город окончательно свёл меня с ума?
— Я... уже и сам не знаю, кто здесь сошёл с ума, — он нервно хохотнул, проводя ледяными пальцами по моей щеке. — После нашего разговора у меня крышу снесло. Я думал так будет лучше... А потом... сорвался: схватил деньги, выскочил на улицу, поймал какую-то попутку... Сказал гнать в Волнозаводск. Водила отказывался и чуть не отвёз меня в обезьянник, представляешь?! Пришлось рассказать о тебе и отдать всё что было с собой, чтоб добраться в эту глушь. Боже, Маша... ты моё спасение! Я бы ночевал на бордюре...
Кирилл снова притянул меня к себе и накрыл мои губы своими, все вопросы исчезли.
Его поцелуй был отчаянным, с дрожью, с привкусом слёз, я не знала точно, моих или его. В нём была такая такая тоска, что я ответила ему со всей силой своей накопившейся «прияболи» и тоски. Мы целовались прямо посреди пустой, холодной, туманной улицы, задыхаясь друг от друга, не в силах разорвать эту вновь обретённую связь.