23. Ссора
Наутро я снова чувствовала себя разбитой и невыспавшейся, хуже того, я не чувствовала в себе силы даже идти в школу и тем более показывать при всём классе, что у нас Гордеевым отношения. На меня и так уже точила ножи Алиса и, возможно, Руслан Мартыненко и его дружбан Коваленко. Но ещё хуже было бы, если б он сделал вид, что мы просто сидим вместе. Хотя, если это представление для других, он скорее захочет показать перед всеми, что уже очаровал меня, и может, даже рассказать, что переспал со мной. И как я докажу, что этого не было?
Ночью, сидя в полумраке своей комнаты, я смотрела на исписанные листы тетради. Чем дольше я анализировала каждое его слово, каждое прикосновение, то, как быстро всё развивалось, и ту внезапную, пугающую близость в его спальне, тем сильнее во мне разрастался ядовитый плющ недоверия. Слишком явно он показывал свою внезапную симпатию. Память атаковали картинки из «Жестоких игр», ведь Себастьян Вальмон тоже был обворожителен и хорошо знал, как подобрать ключик к любой, даже самой неприступной девушке.
Я снова пошла в школу длинной дорогой мимо стройки, чтобы не делиться с Сашкой своими подозрениями, она бы обязательно высмеяла их. Записка была написана заранее, ещё дома за завтраком. Я даже не удивилась, увидев его на полпути к школе. Гордеев шёл навстречу и лучезарно улыбался. В груди болезненно заныло. Если я ошибаюсь, то обижу его, но, если нет, — у меня будет тропа для отступления.
Он попытался наклониться к моим губам, но я увернулась, молча всунула записку ему в руки и прошла мимо.
«Я не хочу, чтобы в школе знали о нас. Никакой открытой симпатии. Никаких прикосновений и обнимашек. Сделай вид, что между нами ничего нет».
— Надеюсь, там не на английском? — мило переспросил он и попытался догнать меня, даже не раскрыв листик.
— На доступном, — отозвалась я и услышала, как его шаги замерли где-то позади и зашуршала бумага. Он прочитал. Я физически ощутила, как померк свет этого утра.
— Как скажешь, — как-то глухо отозвался Гордеев позади меня.
Первым уроком, который мы отсидели в глухом тяжеловесном молчании, была алгебра, а следом шла физкультура. Весь урок Гордеев то и дело поглядывал то на меня, то на свои наручные часы. В середине урока он подошел к физруку:
— Сергей Валентинович, можно я отлучусь на пять минут? Мне там кое-что передать должны возле школы.
— Да, конечно, иди, только не задерживайся, — махнул рукой учитель.
Кирилл быстро направился к выходу, и моё сердце забилось как сумасшедшее.
— Можно в туалет? — бросила я физруку и, не дожидаясь ответа, скользнула следом за Гордеевым.
Я кралась, как тень, неслышно ступая по крашенному в красно-коричневый линолеуму первого этажа, спрятавшись в куртках гардероба, пока он не вышел наружу. Приоткрыв тяжелую входную дверь школы ровно настолько, чтобы остаться незамеченной, я выглянула наружу.
Во внутреннем П-образном школьном дворике стояла тонированная иномарка. Кирилл подошел к ней и открыл переднюю пассажирскую дверь. За рулём сидел парень постарше, лет двадцати пяти.
— Всё, чувак, всё договорено, всё сделано, — донесся до меня самоуверенный голос незнакомца. — Придёшь, скажешь, что от меня.
— Блин, спасибо, друг. Ты очень выручаешь, — Кирилл с облегчением выдохнул, опершись о крышу авто.
Незнакомец усмехнулся, покачав головой:
— Что ж это за дама там такая сложная, что на такие меры пришлось идти?
— Сложный случай: крепкий орешек мне достался, — Кирилл довольно усмехнулся, и это резануло по мне, как лезвие. — Но ничего, потянем.
— Конечно, потянешь, — старший парень протянул руку, и я четко увидела, как он передает Кириллу плотно скрученную трубочку денег. — Удачи. Я ставлю на тебя. Сообщи потом как прошло.
Воздух в моих лёгких превратился в битое стекло. Я застыла, не в силах даже моргнуть. И тут прямо над моим ухом раздался тихий, ядовитый шепот:
— А я так и думала, что на тебя поспорили.
Я отпустила дверь, которая чуть хлопнула при закрытии из-за пружины внутри, и резко обернулась. Позади стояла мега довольная Феридова. Её идеальные пухлые губы кривились в торжествующей, злой ухмылке. Не успела я ничего сказать, как во дворе хлопнули дверью машины. Я чуть толкнула её и побежала к туалетам первого этажа, только там у начальных классов были отдельные кабинки. Злорадная усмешка позади была слышна даже в кабинке туалета, где я закрыла рот, чтоб не заорать навзрыд, ведь осталась эхом внутри. Слёзы всё не прекращались, все мышцы в груди и спине свело будто судорогой.
Меня тошнило от ужаса, что кто-то рядом умеет так искусно врать и притворяться. Каждая песня, каждый взгляд и улыбка, каждое нежное прикосновение на заброшке были не просто иллюзией, а спланированной и отыгранной ложью.
Я просидела там до конца физкультуры. Когда я вернулась в класс, все уже рассаживались.
— О, а Савельева как пошла в туалет на физ-ре, так и пропала! — загоготал Мартынченко. — Ты чё там утонула, и тебя водолазами доставали?
Я прошла мимо, глядя сквозь него, и села на своё место.
— Маш, а правда, ты где пропадала? — Кирилл повернулся ко мне, в его голосе слышалась изумительно отыгранная тревога или забота.
— Не разговаривай со мной, — отрезала я, глядя строго перед собой.
— Слушай, — он нахмурился, понизив голос. — Ну как бы скрывать отношения — это одно, но чё, прям вообще не разговаривать?
Я медленно повернула к нему голову и растянула губы в самой милой, пластиковой улыбке, на которую была способна:
— Да, прям не разговаривать. Можем даже врагов изобразить. Справишься?
Он лишь нахмурился в ответ с таким трогательно-обиженным взглядом, что захотелось извиниться. Но слова их разговора с этим парнем ещё слишком свежо жгли.
До самого конца учебного дня я, как и он, не сдвинулась с места, ни проронила ни звука, но уши улавливали шепотки в среднем и первом ряду. За эти несколько уроков и перемен, пока я застыла, как недвижимая глыба льда, я видела злорадные ухмылки тех, кто поворачивался в нашу сторону, слегка обалдевшее лицо Сашки, нахмуренный взгляд от Бондаря в нашу сторону и заинтересованный присвист от Мартынченко после прочтения чужой записки.
Краем глаза, я видела, как Костя Бондарь что-то маяковал в нашу сторону, но мы оба не двигались, будто боясь, что пол под нами треснет, и мы провалимся под лёд. Я словила на себе даже сочувственный взгляд от Сучкова! Сучкова, бляха! На последнем уроке, не выдержав давящего присутствия Гордеева, я подняла руку:
— Извините, мне нужно маме помочь: встретить с работы с тяжелыми вещами. Я просто пообещала. Можно уйти на пять минут раньше?
Учительница рассеянно махнула в сторону двери. Я схватила сумку, в которую уже давно всё сложила, и стрелой вылетела из класса.
Сначала я инстинктивно побежала домой, но, уже возле подъезда, представив, как мама увидит моё разбитое состояние, остановилась и повернула назад в сторону стройки. Ноги сами понесли в место, где всё было привычно. Я слишком поздно увидела одиноко бредущего по тропинке в мою сторону Гордеева и бросилась наискосок от него.
— Маша! Какого черта происходит?! — он догнал и преградил мне путь, тяжело дыша. В его глазах полыхало отчаяние и раздражение.
Ну да, план ведь не работает, «сложный случай» попался!
— Отойди от меня! — крикнула я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я не хочу больше никаких отношений! Не хочу тебя видеть! Не приближайся ко мне!
— Да что я опять сделал?! — взорвался Гордеев, дёргая меня за руку. — Ты ненормальная, слышишь?! Я не знаю, чего от тебя ждать в следующую секунду! Даже когда всё хорошо, ты вдруг замыкаешься, потом взрываешься и бьешь наотмашь! Я устал за тобой бегать!
— Вот и не бегай! Отвали! — заорала я в ответ, срывая голос. В груди всё рвалось на кровавые ошметки.
— Я думал, наконец всё устаканилось, а ты опять как граната без чеки! Ну прости меня! Прости Маша, что я посмел хотеть тебя, пока целовал! — выпалил он разгневанно с колючей издевкой. — Я не знал, что надо иметь проблемы не только в голове, но и в штанах, чтобы ты согласилась быть со мной! Я не знаю, что я опять натворил, чтобы ты доканывала меня своими приколами! Я так больше не могу!
— Не переживай, я даже из школы этой уйду, лишь бы твою лживую рожу больше не видеть!
— В чём, блять, ложь?! Что на этот раз?! Твою мать, ты больная на всю голову! — он тоже начал орать на всю улицу, как невменяемый, пытаясь перекричать меня.
Я круто развернулась и пошла прочь. Ноги с такой силой отбивали каждый шаг по асфальту, что вскоре пятки начали болеть. Но я всё ещё слышала его шаги позади.
— Не иди за мной! Ты тупой, Гордеев?! Отвали нахрен! Я запрещаю тебе идти за мной!!! — начала кричать я уже навзрыд.
Размазывая злые слёзы по щекам, почувствовав, что он наконец отстал и остался где-то позади, я шла вообще в другую сторону от школы, вглубь одинаковых лабиринтов дворов, куда никогда раньше не заходила. Такие же старые девятиэтажки, только палисадники здесь были неухоженные, заросшие кустарником. Людей на улицах не было, только кошки и много ворон на электропроводах и высоких кустах.
Из-за построенных слишком близко друг к другу высоток, солнце сюда почти не проникало. Постепенно я начала ощущать необъяснимую тревогу. Боль в груди ещё не растворилась и потому воздух казался густым. Даже верхний край мусорки был черным от сидящих ворон. Они не сидели спокойно — хлопали крыльями, дрались, надрывно каркали, перелетая с места на место.
Впереди я вдруг увидела маленького белого котёнка, на которого пикировал и нападал крупный ворон.
— Кы-ы-ы-ы-ш! — прикрикнула я на него и побежала вперёд, чтоб спугнуть.
Едва я взяла пушистый комочек в руки, как из-за пышного жухло-жёлтого кустарника вышел немолодой пугающего вида дворник в потрёпанных лохмотьях и оранжевой жилетке поверх. Он как-то недобро оскалился в улыбке, и я поспешила пройти мимо.
Шарк. Шарк. Шарк. Шум метлы позади нервировал меня и заставил оглянуться. В этот момент дворник замер и внимательно посмотрел мне вслед бесцветно-водянистыми глазами. Мой взгляд мельком упал на грязные с застывшими коричневыми пятнами мозолистые руки, которые до побелевших костяшек сжимали палку метлы и словно чуть прокручивались на ней. Из его растянутого кармана сбоку торчала деревянная палка, словно рукоять. Меня пробила непонятная дрожь, волоски на руках вздыбились прямо под свитером, а на затылке неприятно защекотало. Я ускорила шаг, всё ещё держа котёнка внутри в своей куртке. Он жалобно мяукнул; вороны над нами зашлись в истеричном крике.
Я успокоилась, только забежав за угол неизвестной высотки и наконец выпустила котёнка на землю, понимая, что его, скорее всего, будет искать мама-кошка, а я забрать его себе не смогу.
Господи, что я здесь делаю? Хочу домой. Вряд ли он будет ждать меня у подъезда теперь, когда понял, что проиграл окончательно своё пари.