24. Волнозаводск
Не желая снова разреветься на улице, я ускорила шаг в сторону дома, почти переходя на бег, чтобы поскорее выбраться из тесного лабиринта чужих тёмных дворов. Оказавшись в своей квартире, я закрыла за собой дверь и сползла по ней на пол. Квартира была пуста, лишь два маминых чемодана сиротливо стояли в углу в коридоре. Я ревела навзрыд, выла, кусая кулаки, давая выход всей боли, ведь перед глазами всё ещё стояли глубокие карие глаза, улыбка и растрёпанная светлая чёлка. А ещё наше граффити, чай из термоса, бутерброд из восьмёрки и шоколадного батончика, сидение на краю четвёртого этажа и совместная игра в приставку. Но всё это было ненастоящим.
Я просидела на полу в пустой квартире долго, почти до сумерек, задыхаясь от жгучей боли в груди.
Когда в замке повернулся ключ и вошла мама, я всё ещё была там в коридоре, но вскочила и бросилась к ней, вцепившись в её пальто.
— Мам... Мамочка, пожалуйста! — рыдала я. — Не могу... не могу больше! Давай уедем на твою квартиру прямо сейчас! Умоляю тебя! Я хочу сменить школу! Я не вернусь туда...
Мама обняла меня без слов и вопросов, её глаза тоже наполнились слезами. Она долго гладила меня по волосам, прежде чем вымолвить дрожащим голосом.
— Хорошо, моя девочка, хорошо, заюшка, сейчас уже поздно, но уедем прямо завтра утром, только успокойся. Тебе по-любому придется сменить школу, ведь мамина квартира не в Донецке. Мои чемоданы уже собраны. Утром заберу твои документы из школы и сразу на вокзал. Ты пока можешь собрать нужные вещи.
Пока мама обзванивала знакомых с машиной с просьбой отвезти нас завтра до вокзала, я бросилась в комнату, вытащила большую сумку и свой рюкзак с баллончиками, стала лихорадочно кидать туда одежду, книги, кассеты, тетрадки. Затем вырвала лист из тетради и начала писать длинное, сбивчивое письмо для Сашки и записку для папы, где просила передать письмо ей. Я писала, что уезжаю с мамой, что не смогу больше видеть эту школу и весь этот район, но буду скучать по ней и позвоню, как только смогу. В конце попросила её вернуть Кириллу книжки и приставку и быть осторожной с Костей, ведь это мог быть двойной спор.
С одиннадцати мы сидели с сумками и чемоданами на вокзале, а с двух часов дня в старой, пропахшей мазутом электричке рядом с массой побитого жизнью народа. Здесь не было ни одного радостного или просто умиротворённого лица. Красные влажные глаза Ирины, теперь уже снова Морквы, вторили таким же заплаканным глазам её дочери, и сердце болело за нас обоих.
Спустя несколько часов, когда начало клонить к закату, неприятно металлический голос из динамика хрипнул: «Станция Волнозаводск», и мы протолкнулись мимо чужих баулов к выходу.
Мы единственные вышли в сумерки на небольшой бетонный перрон и с крошечной кирпичной будкой станции. Чуть дальше тропинка от перрона уводила в негустой с полуголыми ветками лес. Мы потащили чемоданы по грунтовой дороге сквозь деревья, пока впереди не показались огни.
— Мам, а почему тут нет маршруток или такси? — спросила я уже в городе, почти в темноте перешагивая лужу.
— Да какие маршрутки, Маш... — вздохнула мама, плотнее кутаясь в шарф. — Тут бывшее село шахтёров; домов раз-два и обчёлся. Некуда здесь ездить на маршрутках, городок медленно опустевает и умирает, доживают здесь в основном старики и простые небогатые люди.
Мы добрались до бабушкиной квартиры измученные, с гудящими руками и ногами. Мама, не раздеваясь, упала на старый диван и махнула мне в сторону другой комнаты.
— Завтра... — прошептала она. — Завтра пойдем определять тебя в школу, а я займусь поиском работы.
Сложно было осознать, что Донецк остался позади вместе с Гордеевым, Сашкой, школой, моими любимыми заброшками и граффити. Я засыпала в слезах, но дала себе обещание с новой школой начать новую жизнь и найти себе парня, что зацелует меня до обморока и поможет забыть этого лживого придурка.
*****
Снов на новом месте мне не снилось, но мне в принципе никогда не снились сны. Утро в Волнозаводске встретило меня густым туманом и странным звуком. Я вышла на балкон и прислушалась. От тока гудели старые, провисшие между покосившимися столбами линии электропередач. Это был низкий, вибрирующий звук, похожий на гул потревоженного улья, и он, казалось, проникал прямо под кожу. И снова вороны, необычайно много. Они сидели на ветках, на крышах, смотрели вниз умными, черными глазами.
Мы шли с мамой в одну из двух местных школ пешком. Городок выглядел так, словно из него медленно, по капле, выкачали жизнь: асфальт был изрыт трещинами, сквозь которые пробивалась жесткая пожухлая трава. Первые этажи некоторых хрущевок были с заколоченными окнами и витринами. По дороге я даже встретила две полуразобранные брошенные просто на обочине Лады.
И в принципе в городе машин было мало, а улицы полупустые без бродячих собак, кошек и голубей. Только вороны, сидящие на проводах между столбами, внимательно наблюдали за всем происходящим в городе. Местами попадались грубо нарисованные кресты краской из баллончика, но настоящих граффити не было даже на серых заборах, где это просто очевидная и ожидаемая вещь. Это сразу бросилось мне в глаза, той, которая любила рисовать на заброшках и на любом свободном полотне города.
— А здесь вообще ещё кто-то живёт? — спросила я негромко. Звуки города с фоновым шумом проводов, неясным далёким гулом и карканьем ворон было как-то даже неуютно нарушать человеческим голосом. — Честно, будто Припять. Мы в школе изучали её и фотки видели. Как ты могла здесь жить?
— Конечно, живёт, просто сейчас раннее утро. И в мою молодость здесь было больше молодёжи и жизни в целом. Это, по сути, бывшее село, которое разрослось вокруг карьера. Раньше здесь добывали руду, и множество других ископаемых, пока не истощили всё. А как добывать стало нечего — всё и начало потихоньку вымирать.
Мы добрались до школы с Н-образным трёхэтажным серым зданием, и здесь жизни оказалось немного больше, но всё же я не видела привычных для школ стаек детей начальных классов. Разговор с директором был коротким, далее я попрощалась с мамой и пошла искать нужный кабинет. Когда я зашла в новый 11-й класс, меня сразу поразила тишина. Ученики сидели настолько спокойно, будто спали с открытыми глазами: никто не шушукался, не бросал записки, не рисовал на партах. Некоторые даже не обратили внимание на моё появление.
— Доброе утро, я новенькая, переехала из Донецка. Где можно занять место?
— Представься, пожалуйста, и расскажи о себе немного и своих увлечениях, — голос учительницы не был ни строгим, ни добрым, ни требовательным, ни поучительным, словно её было абсолютно плевать на ещё одного слушателя её скучной лекции.
— Маша Савельева. Рассказывать особо нечего... родители разводятся, и мы переехали сюда, в мамину квартиру. Домашних животных нет, люблю читать и слушать музыку.
— Хорошо, садись, Маша, на любое свободное место, что тебе придётся по душе. Я — Светлана Вячеславовна, учитель русского языка и литературы...
Я оббежала полупустой класс глазами и заприметила себе уже привычное в старой школе место на последней парте третьего ряда у окна. На предпоследней сидела тихая, милая с виду брюнетка, но я не рискнула подсаживаться к кому-то в первый же день.
Внимание привлекла девушка с предпоследней парты среднего ряда, что как-то странно фыркнула на мой рассказ о себе. Усевшись, я взглянула прямо на неё, всё ещё странно рассматривающую меня. Это была очень яркая рыжеволосая девушка с необычным балахонистым свитером, расшитым цветными узорчатыми ромбиками, которые, казалось, были пришиты прямо поверх основной ткани. Она в отличие от остальных полусонных созданий смотрела очень колющим внимательным взглядом и жевала жвачку.
Я первой отвела взгляд, почувствовав в ней некую ауру агрессивной самоуверенности, как у нашей Нади Марченко. В некотором роде, они даже были похожи: цветом волос, глаз. Но вот стиль одежды различался сильно. Марченко с Феридовой обожали ходить в платьях, юбках и костюмах с пиджачком и юбкой, реже в джинсах.
Парты здесь были тоже странные: почти чистые, без выцарапанных имён, без жвачек снизу. А из окна школы было видно только другие дома, деревьев, как вокруг нашей школы почти не было.
Возможно, оттого воздух здесь такой пыльно-тяжёлый.
Я пыталась сосредоточиться на деталях вокруг себя, чтобы не позволять себе мысли о Гордееве, которые ранили иглами изнутри. И всё же ощущение пустоты и разочарования внутри было отвратительно болящим и изнуряющим.
На перемене я почти ракетой понеслась в местную столовку, которую оказалось несложно найти, учитывая, что все школы внутри были примерно одинаковыми.
— Здравствуйте, я восьмёрок не вижу, их разобрали уже? — обратилась я к поварихе, когда подошла моя очередь.
— Не делаем мы восьмёрок, сколько можно повторять?! — недовольно гаркнула на меня женщина в белом халате и шапочке. — Вон, творожники есть, вертуты и пирожки с мясом, яйцом, горохом, с повидлом, сосиска в тесте и мини-пиццы есть. Чего душа желает, а вы...
— Как в школе может не быть восьмёрок? — это уже был уже, скорее, риторический вопрос самой себе, пока я рассматривала витрину и пыталась понять что купить.
— Творожник бери, — они самые зачётные, — послышалось позади. — Тоже, что ли, новенькая?