21. Поцелуй
— Откуда знаешь... что первый? — ухватилась я за сомнительную ниточку и повернулась к нему.
— Я имел в виду наш первый... А ты... Тебя никто не целовал?
— Да, давай пошути ещё насчёт того, что я нецелованная! — я попыталась отойти в сторону, не справляясь со своим нервным перенапряжением.
— Эй, ну ты чего опять кипятишься? Я просто удивился... — он снова словил меня. — Маш... Маш! Маша-а-а!!! Не заставляй меня с тобой бороться, — он чуть встряхнул меня за плечи и наклонился, заставив посмотреть ему в глаза.
— Отпусти, — попыталась я отвернуться от проникающего слишком глубоко взгляда.
— Отпущу, но сначала выслушай. Мне плевать обветренные у тебя губы или нет, я иногда спать не могу, думая «а что, если...?». Что, если б я тебя догнал после стройки и поцеловал? Если б не промахнулся там за столиком или решился здесь в прошлый раз? Что, если б поцеловал в субботу, когда ты на меня завалилась дома? Или тогда же у подъезда... Если ты против, скажи ещё раз, чтобы я отпустил тебя, и я отпущу. Я больше не могу так... — Кирилл наклонился ещё ближе, и я закрыла глаза.
— Я тоже не могу... Я не подхожу тебе и не могу быть просто подругой...
— Мне можно поцеловать тебя? — спросил он тихо и проникновенно.
— А если ты разочаруешься? Я не умею целоваться... — прошептала в ответ, пока сердце, казалось, дёргало всё тело с каждым ударом.
— Можно? — повторил он нежно, просто мне в губы.
Я будто онемела. Впервые в жизни, находясь рядом с парнем, от которого сходила с ума половина параллели, я почувствовала, что могу что-то выбирать, решать сама, и от меня зависело, что будет дальше. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, держащие меня за плечи; слышала его прерывистое, частое дыхание, которое обжигало кожу губ. Он не давил и не шутил, не обвинял, не показывал характер и гордыню, а просто дал мне время и право выбора. Тишина заброшенного этажа звенела в ушах, лишь где-то вдалеке каркали вороны. Мои собственные губы чуть подрагивали от сумасшедшего волнения, а по спине бегали мурашки. Я нервно сглотнула слюну и прошептала:
— Можно.
Кирилл выдохнул облегченно, будто всё это время намеренно не дышал. Он не стал притягивать меня к себе грубо или собственнически. Вместо этого его рука медленно поднялась, тёплые пальцы осторожно стёрли слезинку с моей щеки, а потом легли на плечи. От этого простого, невесомого касания по телу пробежала дрожь.
Его тёплые мягкие губы наконец-то коснулись моих. Сначала это было лишь легкое, пробное прикосновение, словно он давал мне возможность отстраниться, если передумаю. Но я замерла, прикрыв глаза, чувствуя только головокружительное тепло его губ и слабость и податливость, разливающиеся в теле. Нервное напряжение, засевшее в мышцах, наконец отступило.
Он на секунду отстранился, но, когда понял, что я не убегаю, поцелуй стал чувственнее. Я почувствовала, как он мягко, бережно коснулся языком моих обветренных губ, изучая, пробуя на вкус, и в груди вспыхнуло что-то сладкое и приятное. Прикосновения вместе с дыханием начали пьянить. В этом не было напора или спешки, только медленная трепетная нежность. Я так же осторожно касалась языком его губ, когда его рука скользнула на мой затылок, пальцы бережно зарылись в волосы, чуть придерживая. Мир со всеми его звуками и запахами осени и заброшенного санатория просто перестал существовать. Остался только Кирилл, только мой Гордеев.
Когда мы наконец отстранились друг от друга, мне не хватало воздуха, и было страшно открывать глаза. Реальность обрушилась на меня с оглушающим грохотом пульса в ушах и тумана в сознании.
Мы только что целовались.
Я наконец открыла глаза, и смущение захлестнуло меня с головой. Кирилл смотрел на меня так близко и внимательно, словно желая спросить что-то. И моё, и его дыхание сбились. Я неловко отступила на шаг, и, не зная, куда деть руки и глаза, опустила взгляд.
— Я же говорила... что не умею целоваться, — выдала я негромко на одном дыхании.
— Это неважно... То есть... в этом же нет никаких правил и формул, ты просто делаешь то, что нравится, то, что чувствуешь. Тебе... не понравилось?
— Было приятно... это пьянит... просто у меня нет опыта. Со мной, наверное, не интересно... — на последних словах я снова взглянула в его глубокие карие глаза.
— Я, честно, даже не знаю, как отвечать на такое. У меня от тебя крышу сносит, от одной мысли, что можно выпросить ещё один поцелуй, а ты говоришь какие-то глупости, — он немного нервно взлохматил свои волосы, затем искренне улыбнулся и пригрозил: — Машка, я сейчас просто прижму тебя к этой стенке и зацелую до обморока, чтобы доказать, что дело не в опыте.
— Попробуй, — несмело улыбнулась я и прикусила край нижней губы, отойдя на пару шагов назад, ближе к стене с нашим граффити.
И он подошёл и поцеловал снова: несколько коротких, дразнящих, бесконечно нежных касаний, от которых по телу разливался горячий, сладкий сироп. Я пробовала отвечать ему, задыхаясь от накативших чувств. А затем он осмелел, и я послушно приоткрыла губы, позволяя ещё чуть больше. Его рука скользнула на мой затылок, пальцы зарылись в волосы, вторая рука проскользнула внутрь куртки под спину, притягивая меня вплотную к себе.
Это было так ново, так чувственно. Страсть вспыхнула мгновенно, разжигая во мне фейерверк невероятных ощущений. Я отвечала неумело, но со всей искренностью, на которую была способна, вцепившись пальцами в ткань его свитера, чувствуя тело под ним. На этот раз мы приноровились ловить воздух в секунды между соприкосновениями губ.
И вдруг он резко оторвался от меня, отшатнулся на шаг назад, тяжело дыша, и отвернулся, запустив обе руки в свои светлые волосы.
— Я не могу, — хрипло произнёс он, глядя куда-то в пустой проём без стены. — Я просто теряю контроль: хочу наброситься на тебя со всей страстью, которую так долго сдерживал внутри. Но чёрт! Я до одури боюсь тебя напугать.
Холодный воздух коснулся моего лица, влажных губ, и мне вдруг стало невыносимо пусто без его тепла. Мой страх исчез, оставив место только живой потребности быть с ним. Я коснулась пальцами чуть опухших горячих губ, но это не могло ни заменить его, ни сохранить ускользающие ощущения. Вдохнув побольше, я осмелилась позвать его.
— Кир, вернись ко мне. Рядом с тобой я ничего не боюсь...
Гордеев замер, а затем медленно повернулся. В его глазах смешались удивление, надежда и то самое неконтролируемое желание.
— Мне холодно без тебя и неловко вот так стоять и просить снова поцеловать меня.
Ему не нужно было повторять дважды. В следующее мгновение он в два шага преодолел расстояние между нами, сгрёб меня в охапку и снова поцеловал: на этот раз так, что земля окончательно ушла у меня из-под ног, заставляя нас дышать друг другом.
Это была уже не та осторожная проба, как в первый раз. Он целовал меня с какой-то отчаянной, жадной нежностью. В какой-то момент мы дошли до той грани, когда мне уже катастрофически необходимо было сделать вдох, но Кирилл словно задыхался сам и всё равно не мог оторваться от моих губ, будто я была его единственным источником кислорода.
Я чуть отстранилась и, немного смущённо прошептала:
— Мне нужно немножко воздуха...
Гордеев замер, в его глазах мгновенно мелькнула тень сомнения, руки на моей талии чуть ослабли, он подался назад. Но я сразу же ухватилась за отвороты его куртки, не давая ему отстраниться, и, с неловкой улыбкой, напомнила:
— Я сказала немножко. Совсем чуть-чуть. У меня голова кружится... это нормально?
— Это чудесно! У меня от тебя тоже кружится, — его лицо мгновенно расслабилось, осветившись невероятным облегчением. Он выдохнул, прижал меня к себе с новой силой, и его губы снова нашли мои. Он начал покрывать тёплыми, нежными поцелуями мои щёки, спустился к шее, заставляя меня тихо выдохнуть, а затем снова вернулся к губам, прижимая меня к себе так крепко, словно боялся, что я исчезну.
Моё тело окончательно перестало меня слушаться; от этого калейдоскопа ощущений, от его запаха и тёплых приятных рук мир вокруг поплыл.
Я снова оторвалась от него, неловко улыбнувшись, и уткнулась лбом ему в плечо.
— Теперь и ноги подкашиваются... — честно призналась я, чувствуя, как слабеют колени.
Кирилл зарылся лицом в мои волосы и горячо, прерывисто зашептал:
— Маша... Ты просто не представляешь, что со мной сейчас происходит. Мой мир внутри переворачивается с ног на голову. Нам, пожалуй, пора уходить отсюда.
Он поднял с пола мою сумку и свой рюкзак и потянул меня к лестнице. Но на втором этаже, он снова притянул меня к себе и поцеловал, затем, ткнув пальцев в сторону нового граффити, заявил:
— Это нужно закрасить!
— Закрасим, когда исчезнут все мои сомнения.
— Хорошо, — прошептал он с улыбкой мне в губы.
Кирилл крепко обнял меня, прижимая к своей груди. Его руки зарылись в мои растрёпанные волосы, поглаживая затылок. Он продолжал целовать меня — в макушку, в висок, в щёки, — безостановочно нашёптывая о том, как он счастлив что мы во всём разобрались и не осталось секретов. А я просто таяла в его объятиях, слушала сумасшедший стук его сердца и понимала, что все мои страхи, обиды и дурацкие граффити на стене медленно растворялись.
— Я хочу узнать больше, — прошептала я, чуть смущаясь собственных слов, но чувствуя, что сейчас могу сказать ему всё. — Научи меня целоваться так, чтоб у тебя тоже ноги подкашивались.
Кирилл тихо рассмеялся, и вибрация его смеха отдалась у меня в груди. Он бережно приподнял моё лицо за подбородок и заглянул в глаза.
— Ты самая лучшая ученица в мире, — тепло сказал он, поглаживая большим пальцем мою щёку. — Но здесь нет никаких правил, ты просто отдаёшься моменту целиком. Ещё немного решает практика. Но знаешь что? — он снова мягко коснулся моих губ своими. — У тебя уже получается лучше всех.
Я прикрыла глаза, наслаждаясь его словами и тем, как его пальцы перебирали мои волосы.
— Я просто не хочу отсюда уходить, — прошептала ему, зарываясь лицом куда-то в его свитер.
— Я тоже, — эхом отозвался он, крепче обнимая меня. — Я вообще не хочу, чтобы этот день заканчивался.
Но сегодняшний холодный ветер, завывающий в пустые окна всё же заставил нас выдвигаться в сторону дома. Мы шли к остановке, держась за руки. В троллейбусе он просто обнял меня и прижал к себе, укутав своей расстёгнутой курткой.