Провода и вОроны

— Эй, дикий ёж, я правда хочу разобраться, что происходит.

— Если бы хотел сказать что-то важное, уже сказал бы прямо, а не прятался за песнями. Не заставлял бы меня разбирать каждое слово, делая вид, что ты даже не понимаешь английский. Зачем? Чтобы посмотреть, как я отреагирую? Чтобы поиграть с чувствами наивной страшненькой Машки?

— Да почему страшненькой?! Кто это сказал вообще? И я правда не понимаю другие языки, когда нервничаю. Смысл мне врать? — вырвалось у него с искренним недоумением и злостью.

— Хватит! — почти выкрикнула я, и голос сорвался, выступили непрошенные слёзы. Я вскочила и повернулась к нему, чтобы увидеть, как хорошо он умеет лгать в глаза. — Хватит уже издеваться! Вы с Алиской — идеальная парочка: оба красивые, богатые, бездушные и вечно смеётесь над остальными. Вам плевать, кого вы зацепите своей смазливой рожей и словами. Я не удивлюсь, если где-то за стеной сидят Мартын, Клавушко и Бондарь и угорают над тем, как наивная уродина поверила в симпатию Гордеева. Вам нравится играть с теми, кто слабее, издеваться, как с Сучковым.

— Я никогда не издевался над Сучковым! — резко ответил он.

— Но и не останавливал своих друзей, верно? Как в пятницу не остановил Мартына с его тупой шуткой про «разденется». 

— Я не знал, что это тебя так зацепит! 

— Но тебе ведь было весело, да? Это то, на что вы поспорили? Поэтому он так сказал сегодня обо мне? Что тебе ничего не обломиться? Словно подначивал...

— Это же просто тупая пацанская шутка, которая гуляет по школе сто лет!

Сердце рвалось наружу, от солёных рек щипало щёки, но по крайней мере этих слёз не увидят другие.

— Всё, что у вас есть — это деньги и внешка. По-твоему, это даёт вам право играть чужими чувствами?!

Кирилл резко шагнул вперёд, глаза его потемнели. Он нервно схватил меня за предплечья и чуть встряхнул.

— Да что ты несёшь, Маша! Алё! Ты хоть раз задумывалась, каково мне жить с этой грёбаной смазливенькой внешкой, будто с чужой маской, из-за которой ко мне тянет только вот таких вот подлых пластиковых Алис, Надь или таких, как Мартын и Артём. Им не важно какой я внутри! Никому нахрен не важно! Я устал доказывать миру, что я не просто оболочка. Ты наказываешь меня за то, чего я даже не выбирал. И эта гнилая Феридова даже чувств ко мне не имеет, просто хочет себе красивый аксессуар! Неужели не видишь, что я общаюсь, по сути, только с Костей?! Только он простой, открытый и верный друг. Почему считаешь, что можешь решать за меня какой я и что мне нужно, а?!

— Я... не решала...

— Решала! Ты заклеймила меня в своих глазах и ежедневно наказываешь за любую попытку к тебе приблизиться! Так было и в прошлом году! Когда ты упала на стадионе и была вся в кровище, я первый прибежал к тебе, а ты нагрубила мне за искреннее желание помочь!

— Ты не помогал! — всхлипнула я. — Ты стебался! «Давайте спасать нашу олимпийскую чемпионку!» Мой папа также стебёт меня и маму за каждый промах. "Ты ж моя чемпионка! премию Дарвина тебе! А ещё тупее можно было?" И ты со своими грёбаными шуточками!

— Я не твой папа!!! Я восхищался тобой! Ты бегала быстрее всех и упала тогда только из-за того, что Марченко подставила ногу. Я же видел это! Я всегда шучу, когда нервничаю, всегда туплю и пытаюсь сгладить углы! Это мой способ не сойти с ума!

— Но я не знала этого, — я опустила глаза. Кирилл стоял, тяжело дыша, глядя на меня так, будто впервые по-настоящему увидел.

— Мне непросто говорить... — тихо сказал он наконец, — некоторые вещи... но я не играю с тобой. Я отвечу на любой твой вопрос без шуток.

— На хрена была эта кассета? — выдавила я из себя и отвела от него взгляд. Лучше оторвать пластырь сейчас.

— Чтобы сказать тебе то, что сам не мог, — прошептал он достаточно близко, чтобы слышать сквозь ветер, завывающий на весь этаж.

— Почему... не мог? И как записывал её, если не понимаешь?

Он отпустил наконец мои плечи, отошёл и сел спиной к облезлой бордовой стене, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Отец был тем, кто учил меня языкам. Мы ездили по разным странам благодаря его гениальным работам, из-за этого я поздно пошёл в школу. Он учил меня понимать людей, слышать и сотворять музыку, помогать тем, кто слабее. Но языки — единственное, что удавалось мне хорошо. Когда он умер по моей вине, я перестал читать, слышать и понимать все другие языки, кроме привычного русского и частично украинского. Я просто вижу непонятный набор букв и словно слышу кучу незнакомых звуков, даже когда это известное или простое слово. Я... утратил право пользоваться тем, что он мне дал. 

— Где доказательства?

— Всё есть дома, если захочешь: обследования, заключения, разные справки и бумажки. Меня долго проверяли, таскали по врачам, обследованиям, пичкали таблетками...

— Значит, песни записывал не ты? Это шутка такая?

— Отойди от края, прошу тебя, — он протянул руку в мою сторону, и я просто подошла и села на пол перед ним в позе лотоса.

— Не съезжай с темы.

— Не знаю, помнишь ли: в десятом у нас была общая группа по английскому с вашей учительницей. Меня поразило, как свободно ты общаешься на языке, который для меня стал недостижим. Это было что-то вроде ревности или зависти: я изо всех сил пытался услышать о чём вы говорите, понять. А потом, однажды утром, ты пришла раньше всех, вся в слезах. Я стоял под дверью кабинета и слушал, как ты просила учительницу перевести песню Майкла Джексона, записанную с радио, чтобы убедиться, что правильно её поняла. Ты была возмущена что не слышала её раньше, что для тебя Джексон был шутом, который танцует в клоунских костюмах, и ты не ожидала что он доведёт тебя до слёз.

— Я помню её, «Earth Song».

— У меня дома были все его альбомы. Я стал просто одержим идеей найти песню, что так всколыхнула тебя, только по вашим словам и подсказкам. И очень хотел понять тебя, лучше узнать, ведь когда я концентрировался на твоем голосе, на твоих эмоциях на инглише... я вдруг снова начинал различать слова, предложения и смысл, там, где раньше был просто шум. И я нашёл её, как и другие песни, которые ты вскользь упоминала в школе. Я слушал и понимал их все! Потом, появились Linkin Park, они тоже пробили броню и спасали меня от агрессии и депрессии, но иногда били так глубоко, что я снова слеп и глох к языку. При этом, я очень хотел поделиться с тобой их песнями, ведь ты умеешь слышать глубже.

— И ты поделился... и мог бы сделать это раньше, — произнесла я с горечью за утраченное время.

— Не мог... Тогда на стадионе я рванул к тебе первый, потому что казалось, что я уже знаю тебя через все твои песни больше, чем кто-либо другой. А ты просто грубо отшила меня, и я больше не мог решиться. Весёлый шутник со смазливой рожей оказывался просто трусом, когда дело касалось тебя, — он смотрел на меня своими красивыми глазами с какой-то пустотой внутри. Но они блестели, и это было важно, как маячок искренности для меня.

— Всё равно надо было пробовать снова. Я тогда была сама не своя и с того раза я больше не бегала.

— Я струсил, Маш. Мой мир и так держится только на Оле, таблетках от депрессии и хрупкой связи с музыкой. Ксения буквально заставляет меня жить: интересоваться чем-то, пробовать новое, какие-то хобби, не зацикливаться на желании вернуть языки, не сидеть дома, как в ракушке, с играми, рисковать хоть иногда в том направлении, в котором хочу. Я учусь защищать не только свои границы, но и свои желания, учусь идти по сложным тропам, важным для меня, сквозь страх и сомнения. И я иду... в твою сторону.

— Чтобы я помогла тебе вернуть восприятие иностранных языков?

— Уже и ребёнок бы понял, что ты мне нравишься, — он произнёс это с тоской. — Я думал, кассета поможет объяснить.

— А я не ребёнок! И я ненавижу загадки! Эта кассета вымотала меня, я не спала всю ночь! Я не хочу гадать и играть в прятки, хвататься за иллюзии. Скажи прямо, что я должна была там услышать?

— Я пытался вслушиваться в каждую твою песню, ловил каждый намёк на то, что может нас связать, — продолжил он устало. — И с этим чувством выбирал треки для той кассеты, искал что-то настоящее. Я каждый раз пробивался сквозь густой туман в голове, пытаясь услышать и найти те песни, которые звучат так же, как мои мысли и чувства. И надеялся, что смогу хотя бы другом быть.

— И смог бы, если б с самого начала был честен. Я не понимаю эти двойные стандарты и смешанные сигналы, дружеские объятия, потом случайные поцелуи в нос и ...

— Я целился в губы, — он неловко улыбнулся, — просто там было темно. В темноте легче быть смелым, но вижу совсем плохо. Я правда всячески пытался показать тебе свою симпатию, но это сложно, когда нет шагов навстречу.

— Да ладно! И симпатия твоя появилась, как только меня к тебе пересадили?! — попыталась я защититься сарказмом, боясь поверить словам.

— А по чьей просьбе, по-твоему, тебя ко мне пересадили? — он снова посмотрел на меня рассерженно, но будто с долей обиды и огорчения. — Степашка меня к директору повела жаловаться, что родители не приходят в школу по вызову. А тот ей вывалил про пересадку, я и воспользовался случаем.

— Тогда скажи, ради Бога, чего ты от меня хочешь? Честно? — вымученно промямлила я, нервно теребя нижний край штанины.

— С тобой страшно быть честным, а теперь и шутить будет страшно... — он попытался улыбнуться. Но я встала и отвернулась от него. Услышала, как он позади тоже встал и тихо подошёл ко мне, наклонился и прижался губами к моему затылку.

— Сейчас... хочу поцеловать... давно уже хочу. Позволишь?

— У меня губы обветренные, — я прикоснулась к ним и ощутила шершавость кожи, нервно облизнула их.

— Это не ответ. Но я не буду давить, если не хочешь: первый поцелуй на заброшке, наверное, не лучшая идея.

— Откуда знаешь... что первый? — ухватилась я за сомнительную ниточку и повернулась к нему.