Провода и вОроны

— Эй, дикий ёж, я правда хочу разобраться в том, что происходит.

— Если бы ты хотел сказать что-то важное, уже сказал бы прямо, а не прятался за песнями. Не заставлял бы меня разбирать каждое слово, делая вид что это ничего не значит и ты даже не понимаешь английский. Зачем? Чтобы посмотреть, как я отреагирую? Чтобы поиграть с чувствами наивной страшненькой Машки?

— Да почему страшненькой?! Кто это сказал вообще? И я правда не понимаю другие языки, когда нервничаю, — вырвалось у него с искренним недоумением и злостью.

— Хватит! — почти выкрикнула я, и голос сорвался, выступили непрошенные слёзы. Я вскочила и повернулась к нему, чтобы увидеть, как хорошо он умеет лгать в глаза. — Хватит уже издеваться! Вы с Алиской — идеальная парочка: оба красивые, богатые, бездушные и вечно смеётесь над остальными. Вам плевать, кого вы зацепите своей смазливой рожей и словами. Я не удивлюсь, если где-то за стеной сидят Мартын, Клавушко и Бондарь и угорают над тем, как наивная уродина поверила в симпатию Гордеева. Вам нравится играть с теми, кто слабее, издеваться, как с Сучковым.

— Я никогда не издевался над Сучковым! — резко ответил он.

— Но и не останавливал своих друзей, верно? Как в пятницу не остановил Мартына с его тупой шуткой про «разденется». Тебе ведь было весело, да? Это то, на что вы поспорили? Поэтому он так сказал сегодня обо мне? Что тебе ничего не обломиться? Словно подначивал...

Сердце рвалось наружу, от солёных рек щипало щёки, но по крайней мере этих слёз не увидят другие.

— Я не знал, что это тебя так зацепит! Это же просто тупая пацанская шутка, которая гуляет по школе сто лет!

— Всё, что у вас есть — это деньги и внешка. По-твоему, это даёт вам право играть чужими чувствами?

Кирилл резко шагнул вперёд, глаза его потемнели. Он нервно схватил меня за предплечья и чуть встряхнул.

— Да что ты несёшь, Маша! Алё! Ты хоть раз задумывалась каково мне жить с этой грёбанной смазливенькой внешкой, будто с чужой маской, из-за которой ко мне тянет только вот таких вот подлых пластиковых Алис, Надь или таких, как Мартын и Артём. Им не важно какой я внутри! Никому нахрен не важно! Я устал доказывать миру, что я не просто оболочка. Ты наказываешь меня за то, чего я даже не выбирал. И эта гнилая Феридова даже чувств ко мне не имеет, просто собственница, что хочет себе красивый аксессуар! Неужели не видишь, что я общаюсь, по сути, только с Костей?! Только он простой, открытый и верный друг. Почему ты считаешь, что можешь решать за меня какой я и что мне нужно, а?!

— Я... не решала...

— Решала! Ты заклеймила меня в своих глазах и ежедневно наказываешь за любую попытку к тебе приблизиться! Так было и в прошлом году! Когда ты упала на стадионе и была вся в кровище, я первый прибежал к тебе, а ты нагрубила мне за искреннее желание помочь!

— Ты не помогал! — всхлипнула я. — Ты стебался! «Давайте спасать нашу олимпийскую чемпионку!» Мой папа также стебет меня и маму за каждый промах. И ты со своими гребаными шуточками...

— Я не твой папа!!! Я восхищался тобой! Ты бегала быстрее всех и упала только из-за того, что Марченко подставила ногу. Я же видел это! Я всегда шучу, когда нервничаю, всегда туплю и пытаюсь сгладить углы! Это мой способ не сойти с ума!

Я опустила глаза. Кирилл стоял, тяжело дыша, глядя на меня так, будто впервые по-настоящему увидел.

— Мне непросто говорить... — тихо сказал он наконец, — некоторые вещи, но я не играю с тобой. Я отвечу на любой твой вопрос без шуток.

— На хрена была эта кассета? — выдавила я из себя и отвела от него взгляд. Лучше оторвать пластырь сейчас.

— Чтобы сказать тебе то, что я сам не мог, — прошептал он достаточно громко, чтобы я могла слышать сквозь ветер, завывающий на весь этаж.

— Почему... не мог? И как записывал её, если не понимаешь?

Он отпустил наконец мои плечи, сел спиной к облезлой бордовой стене, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Отец был тем, кто учил меня языкам. Он ездил по разным странам благодаря своим гениальным работам. Он учил меня понимать людей, слышать и сотворять музыку, помогать тем, кто слабее. Языки — единственное, что удавалось мне хорошо. Когда он умер по моей вине, я перестал читать, слышать и понимать все другие языки, кроме привычного русского и частично украинского. Я просто вижу непонятный набор букв и словно слышу кучу незнакомых звуков, даже когда это известное или простое слово. Я... утратил право пользоваться тем, что он мне дал. Меня проверяли, водили по врачам, обследованиям, пичкали таблетками...

— Где доказательства?

— Всё есть дома, если захочешь: обследования, заключения, разные справки и бумажки.

— Значит, песни записывал не ты? Это шутка такая?

— Отойди от края, прошу тебя, — он протянул руку в мою сторону, и я просто подошла и села на пол перед ним в позе лотоса.

— Не съезжай с темы.

— Не знаю, помнишь ли: в десятом у нас была общая группа по английскому с вашей учительницей. Меня поразило, как свободно ты общаешься на языке, который для меня стал недостижим. Это было что-то вроде ревности или зависти: я изо всех сил пытался услышать о чём вы говорите, понять. А потом, однажды утром, ты пришла раньше всех, вся в слезах. Я стоял под дверью кабинета и слушал, как ты просила учительницу перевести песню Майкла Джексона, записанную с радио, чтобы убедиться, что правильно её поняла. Ты была возмущена что не слышала её раньше, что для тебя Джексон был шутом, который танцует в клоунских костюмах, и ты не ожидала что он доведет тебя до слёз.

— Я помню её, «Earth Song».

— У меня дома были все его альбомы. Я был просто одержим идеей найти песню, что так всколыхнула тебя, только по вашим словам и подсказкам. И очень хотел понять тебя, лучше узнать, ведь когда я концентрировался на твоем голосе, на твоих эмоциях на инглише... я вдруг снова начинал различать слова, предложения и смысл, там, где раньше был просто шум. И я нашёл её, как и другие песни, которые ты вскользь упоминала в школе. Я слушал и понимал их все! Потом, появились Linkin Park, они спасали меня от агрессии и от депрессии, но иногда били так глубоко, что я снова слеп и глох к языку. При этом, я так отчаянно хотел, поделиться с тобой их песнями, ведь ты умеешь слышать глубже и дальше слов.

— И ты поделился... и мог бы сделать это раньше, — произнесла я с горечью за утраченное время.

— Не мог... Тогда на стадионе я рванул к тебе первый, потому что казалось, что я уже знаю тебя через все твои песни больше, чем кто-либо другой. А ты просто грубо отшила меня, и я больше не мог решиться. Весёлый, богатый шутник со смазливой рожей оказывался просто трусом, когда дело касалось тебя. — он смотрел на меня своими красивыми глазами с какой-то пустотой внутри. Но они блестели, и это было важно, так как было неким маячком искренности для меня.

— Всё равно надо было пробовать снова. Я тогда была сама не своя...

— Я струсил, Маш. Мой мир и так держится только на Оле, таблетках от депрессии и хрупкой связи с музыкой. Ксения буквально пинками погоняет меня, чтобы я терпел твои ужасные перепады настроения и продолжал идти за тобой, узнавать, спрашивать и говорить открыто.

— Чтобы я помогла тебе вернуть восприятие иностранных языков?

— Уже и ребёнок бы понял, что ты мне нравишься, — он произнёс это с тоской. — Я думал, эта кассета поможет всё объяснить.

— А я не ребёнок! И я ненавижу загадки! Эта кассета вымотала меня, я не спала всю ночь! Я не хочу гадать и играть в прятки, хвататься за иллюзии. Скажи прямо, что я должна была там услышать?

— Я пытался вслушиваться в каждую твою песню, ловил каждый намёк на то, что может нас связать, — продолжил он устало. — И с этим чувством выбирал треки для той кассеты, искал что-то настоящее, не попсовое. Я будто пробивался сквозь густой туман в собственной голове, пытаясь услышать и найти те песни, которые звучат так же, как сейчас звучат мои мысли и чувства. Я надеялся, что смогу быть хотя бы твоим другом.

— И смог бы, если б с самого начала был искренен. Я не понимаю эти двойные стандарты и смешанные сигналы, странные дружеские объятия, потом случайные поцелуи в нос...

— Я целился в губы, — он неловко улыбнулся, — просто там было темно. В темноте легче быть смелым, но вижу совсем плохо. Я правда всячески пытался показать тебе свою симпатию, но это сложно, когда нет шагов навстречу.

— Да ладно! И симпатия твоя появилась, как только меня к тебе пересадили?! — попыталась я защититься сарказмом, боясь поверить словам.

— А по чьей просьбе, по-твоему, тебя ко мне пересадили? — он снова посмотрел на меня рассерженно, но будто с долей обиды и огорчения. — Степашка меня к директору повела жаловаться, что мои родители не приходят в школу по вызову. А тот ей вывалил про пересадку, и я воспользовался случаем.

— Тогда скажи честно, ради Бога, чего ты от меня хочешь? — вымученно промямлила я, нервно теребя нижний край штанины.

— С тобой страшно быть честным, а теперь и шутить будет страшно... — он попытался улыбнуться. Но я встала и отвернулась от него. Услышала, как он позади тоже встал и тихо подошёл ко мне, наклонился и прижался губами к моему затылку.

— Сейчас... хочу поцеловать... давно уже хочу. Позволишь?

— У меня губы обветренные, — я прикоснулась к ним и ощутила шершавость кожи, нервно облизнула их.

— Это не ответ. Но я не буду давить, если не хочешь. Да и первый поцелуй на заброшке, наверное, не лучшая идея.

— Откуда знаешь... что первый? — ухватилась я за сомнительную ниточку и повернулась к нему.