Провода и вОроны

К утру во мне не осталось ничего, кроме тяжёлой, свинцовой обиды и чувства несправедливости. Я встала, едва за окном начинало светлеть, быстро оделась, взяла рюкзак с баллончиками и выскользнула из квартиры.

Ноги сами понесли меня к нашему санаторию, пешком, чтоб совладать с распирающими чувствами. Но не наш этаж был моей целью. Мысль ещё только оформлялась, пока чувства вели меня к той дальней стене на втором этаже, которую я когда-то предлагала ему в самом начале. Здесь были белые больничные стены, пара старых железных рам для кроватей. Пахло сыростью после дождя и моим разочарованием.

Я встала перед пустой стеной, тряхнула баллончиком с той серебристой краской, которую он назвал «холодной, металлической» и начала. Крупные буквы выходили неровно, руку потряхивало, но я продолжала выводить и покрывать новыми слоями короткую фразу: 

I KNOW.

Я знала, что он врёт: человек, который якобы «едва понимает английский на слух» и «знает всего пару слов, чтобы дотянуть до следующего класса», не смог бы так точно подобрать каждую песню, каждую строчку, каждое послание; тот, у которого есть репетиторы по английскому и немецкому.

Серебристый цвет ложился отталкивающе красиво, и я довершала его тонким чёрным контуром и синими каплями, стекающими с букв. Добавила белые блики, чтобы они казались живыми, мокрыми, настоящими, как слёзы. Краска шипела в тишине, а я рисовала и чувствовала, как внутри всё выгорает от слишком острых нещадно палящих чувств.

Если б это было правдой, он мог сказать прямо. Не прятался бы за музыкой, не заставлял меня мучиться, надеяться, разбирать каждое слово по косточкам.

Закончив, я отошла на пару шагов, посмотрела на свою работу и почувствовала странную, горькую удовлетворённость. Пусть увидит, что я всё поняла.

Обратно я снова поехала на пустом двойном троллейбусе, вспоминая, что буквально на днях смеялась с ним, рассыпая крошки от Твикса. Дома, застав маму на кухне и не дав ей опомниться, я выпалила:

— Мам, мы сегодня пойдём в тот новый салон. Я отдам все деньги, которые папа дал, и карманные тоже. Хочу стрижку новую, с чёлкой. И тебе что-то красивое! Это важно! Хорошо?

Мама будто удивилась, но уловила плаксивые нотки в голосе, внимательно посмотрела на меня и потянулась обнять.

— Давай. Мне тоже надо обновиться.

В салоне мы провели почти три часа. Маме добавили тонких светлых полосок и укоротили длину, сделав пышное каре с локонами. А мне сделали модную стрижку «Голливуд» с короткими прядками у лица и именно такую чёлку, как я хотела: густую, но с хулиганскими рваными пёрышками по краю. Она обрамляла глаза и делала их будто больше. Я не стала красоткой, но моё лицо стало заметно более милым. Ради этой перемены было не жалко отдать всё до копейки из карманных и отложенных денег. Затем я уговорила её купить мне жидкую подводку и блеск для губ. Так отчаянно хотелось стать лучшей версией себя, чтобы никто больше не посмел играть моими чувствами и лгать.

— Машустик, ты расскажешь, что случилось? — внезапно обняла меня мама со спины, когда мы очутились дома. Она ещё не сняла пальто, и это было важно для меня, не знаю почему.

— Мам... мне кажется, Кирилл... играет со мной.

— В каком смысле? — она развернула меня к себе и вытерла пальцами слёзы.

— Он... ведёт себя так, будто очень хочет мне понравиться, и эта чёртова кассета...

— Вчера случилось что-то неприятное у него в гостях? — мама внимательно заглянула в заплаканные глаза. Я отрицательно помахала головой. — Я слышала, что ты ночью не спала. Ты же знаешь, что можешь доверить мне всё? Пойдём, я заварю чая, — она помогла мне снять куртку и сняла своё пальто.

Мы сели на кухне как в старые добрые времена, только теперь вдвоём. Тёплая чашка в руках изгоняла холод осенней погоды и внутреннюю пустоту. Мы некоторое время просто дули на горячий напиток и отпивали понемногу, потом она положила свою нежную ладошку на мою и улыбнулась.

— Если хочешь, расскажи мне.

— Вчера всё было хорошо, нет, чёрт, идеально, понимаешь? С того дня как его ко мне пересадили, он ведёт себя, будто мы сто лет дружили, или... — я сглотнула и продолжила с другого места. — Он помогает мне с уроками, как и хотела Степашка, гуляет со мной после школы на стройку и...

— Маш, — на это раз голос мамы был более взволнованный и серьёзнее обычного. — Пообещай мне, что больше не пойдёшь на эту стройку. Я не хочу выдавать папе твои секреты, но там пропала девочка...

— Да, мам, хорошо. Я просто сказала, что он начал уделять мне много внимания и даже обнимать, будто по-дружески, а позавчера ещё вдруг в нос чмокнул. А вчера...

— Он вёл себя неподобающе? — она насторожилась, но всё же поддерживающе сжала мою ладошку.

— Нет, наоборот. Мы играли в игру, смеялись, он щекотал меня и смешил, обыгрывал, а потом начал поддаваться, чтобы я выиграла у него спор. Сказал «проси что хочешь, если обгонишь» таким голосом... словно что-то имел в виду... ну не знаю, может поцелуй. Или я себе придумываю. А я кассеты попросила послушать, у них такая огроменная полка с ними, как в магазине. И приставку взяла на время, дурёха.

— Это ничего. Если ты ему дорога, он не должен торопить тебя ни в чём.

— Да в том и дело! Не уверена я, что я ему... нравлюсь, как девушка. А я страдаю от этого, потому что хочу! Хочу нравиться ему! Мне тяжело быть просто подругой, и боюсь, он подозревает, но не разделяет моих чувств. Он же всем в школе нравится! Зачем тогда все эти улыбки, обнимания, взгляды? Зачем эта долбанная кассета?!

— Что за кассета? Он же несколько дал тебе? — мама искренне силилась понять мой всплеск.

— Те я сама выбрала. А он специально записал для меня кассету «его любимых песен», как он сказал. Но там одни признания в любви!

— Правда? — Ирина Савельева искренне улыбнулась и умилительно растаяла от моих слов, не понимая корня проблемы.

— Но не от него! Там песни. Песни на английском, подобранные специально на все темы, которые мы обсуждали. А он сказал, что у него совсем плохо с английским и он не понимает ничего на слух! Я не могу разобраться, и это сводит меня с ума! То ли он правда специально собрал их для меня, чтобы так признаться, но солгал об английском... То ли это совпадение, и он не видит во мне девушку. И я не знаю, чего боюсь больше.

— Ах, милая! — мама потянулась ко мне и прижала мою голову к себе. — Ты такая очаровательная с этой стрижкой! По-моему, очень хорошо получилось. И, чтобы так не мучится, тебе нужно просто его спросить.

— Да как? Подойти и спросить: Гордеев я тебе нравлюсь или я себе это придумала? Он столько лет стебал меня! Как сейчас поверить, что в него не вселился Себастьян из «Жестоких игр»?

— А кто это?

— Слишком долго объяснять, — поникла я. — Ты это... прости меня за наезд тогда с соседом. Я как-то упустила, что последнее время у вас с отцом не ладится.

— Мы в понедельник поедем подавать бумаги... на развод, — тихо выдохнула она, снова погаснув, будто кто-то внутри её тела выключил свет.

— Мам! Я тебя поддержу во всём. Ты правильно решила. Я только сейчас заметила, что тебе с ним плохо, и я не осуждаю, — на этот раз я взяла её за руку и искренне пыталась поддержать.

— Это было его решение, милая. У него есть другая женщина...

— Что-о-о? — опешила я. — Как так-то?

— Он просил тебе не говорить пока. Неизвестно, сколько времени это всё займёт, но квартиру эту он будет продавать, чтоб разъехаться с нами. А нам придётся на время переехать в мою квартиру, что от мамы мне досталась. И он уже намекает на выезд, пора собирать понемногу вещи.

— Окей. Я... прост не могу поверить, так всё резко... И у него другая женщина? — снова переспросила я с недоверием. — Ты уверена?

— Он сам сказал. Это Раиса, продавщица в одном из наших... его киосков, — тихо растерянно пробормотала она, кивая сама себе. Она снова взялась за чашку двумя руками и сделала несколько глотков, будто пытаясь скрыться за ней.

— Боже, мам, ну он и козёл! Ты посмотри, какая ты красивая! Может, самое время попросить соседа помочь в чём-нибудь? Тогда и переезжать далеко не придётся, — я попыталась пошутить и поднять её боевой дух, но её ответная улыбка вышла слабой и тусклой.

— На всё воля Божья. Если по судьбе — само найдётся. Ты главное не подавай виду, что знаешь, а то он меня не простит, — попробовала она снова улыбнуться и съехать с темы.

— Ещё не факт, что я его прощу! — фыркнула я и поставила чашку в раковину. — Тебе помочь что-то по уборке или с готовкой?

— Нет! Не хочу больше тут убираться! Давай лучше пороемся в твоём шкафу и найдём тебе сногсшибательный наряд на завтра, чтобы задать Кириллу самый главный вопрос.

— Не буду я ему ничего задавать, — буркнула я тихо. — Мне ещё уроки делать.

— Пойдем-пойдём. Ты садись за уроки, я там разберусь пока что к чему, — внутри её лица снова загорелся маленький фитилёк света, когда мы вместе пошли в мою комнату решать судьбу моего нового образа, а также катангенсов и синусов.