Провода и вОроны

На совершенно непонятной силе я долетела пешком до родного двенадцатого этажа и впорхнула в коридор, затем в свою комнату, краем уха услышав от мамы, что мне звонила Сашка, и завалилась в постель. Голову приятно кружило.

«...тебя, Маша. Хороших снов!... искал тебя, Маша. Хороших снов!» — как на повторе крутилось в мозгу.

Даже если это было по-дружески и ничего не значило, теперь я верила в искренность этой дружбы больше. Конечно, ни о каких снах не было и речи. Я проворочалась в постели почти всю ночь, лишь под утро задремав на пару часов.

На следующий день в пол двенадцатого в квартире зазвонил телефон, и папа недовольно заворчал в коридоре, подходя к аппарату в зарядной базе.

— Машка! — крикнул недовольно папа. — Вставай давай, соня, женихи твои звонят! Никакого воспитания!

Я подорвалась в секунду, пытаясь понять, кого же это можно причислить к моим женихам. Надевая на ходу домашние шорты и футболку, я подлетела к трубке.

— Алло?

— Я сейчас выхожу из дома, надеюсь, ты уже поела? Или взять тебе что-то из сладкого по дороге? — пронёсся ураганом по моим нервам приятный голос Гордеева.

— Чёрт! Я... немного проспала. Ты не торопись, ладно? Иди медленно.

Положив трубку, я начала носиться по квартире в поисках перчаток, своего походного рюкзака и старых джинсов, которые оказались в стирке, попутно сгрызая кусочки сухой кожи с губ.

В коридоре я случайно задела горшок с маминым Гибискусом, и он разбился, вывалив землю на половик.

— Да йопт! — с ужасом застонала я и начала сгребать землю в обратно.

— Маша, Маша! Что за суета? — спросила удивлённая мама, вышедшая с кухни.

— Мам, я проспала. Мне сейчас очень надо с другом встретиться, у нас поход в кино...

— С другом, значит... — слегка улыбнулась мама. — Давай, иди, моя хорошая, я сама уберу. Возьми поешь что-то: там пюре и котлетки есть.

— Мамуль, спасибо, ты лучшая! — я искренне обняла и чмокнула маму и рванула на кухню в поисках быстрого перекуса.

Почти не жуя, я проглотила содержимое тарелки и бросилась в ванную быстро принять душ, почистить зубы и умыться. Расчесала волосы и заколола их сзади крабиком, оставив часть растрёпанно торчать. Затем глянула на горчично-жёлтую кофту для художеств и поняла, что нужно найти что-то другое. Эту не было жалко именно потому, что она выглядела ужасно и не подходила мне от слова «совсем», а значит, показаться в такой Гордееву было полным провалом. С трудом я нашла вариант получше: тёмно-бирюзовый гольф отлично оттенял мои глаза и делал кожу светлой и будто даже с румянцем. Или не будто. Кажется, от нервов щёки снова начало заливать, и я, стащив мамину пудру, чуть осветлила кожу и смазала губы гигиенической помадой.

За спиной буквально выросли крылья, и я, несмотря на нелегкий рюкзак за спиной, за считанные минуты слетела с двенадцатого до первого этажа, всё так же перепрыгивая через ступеньку.

Кирилл уже ждал во дворе и дружелюбно улыбнулся, завидев меня. По пути на троллейбусную остановку он похвастался, что купил нужные баллоны и даже вспомнил о масках и перчатках потому зашёл в аптеку. Я в ответ похвалила его хорошую память и внимательность к мелочам.

На этот раз мы нашли обходной путь к санаторию, через калитку, чтобы не лезть через забор у всех на виду. Куртки мы сняли, чтобы не запачкать брызгами. Наша слаженная работа в рисовке эскиза и вычерчивании контуров надписи на стене приятно поразила меня, а музыка в наушниках распалила невиданное вдохновение. Правда случилось пару конфузов, когда мы, забыв о наушниках и CD-плеере у него в кармане, начинали идти в разные стороны, или, закашливаясь от краски, отбегали назад, но это лишь ещё больше веселило.

И вот, в очередной раз, когда я уже не могла задерживать дыхание дольше, я дорисовала линию и хотела отбежать, провода снова не пустили меня далеко, а маленькая головка чёрного наушника, выскочив из уха, зацепилась сначала за маску, затем за пуговку на расстёгнутой куртке. Я же зацепилась ногой за обломок стены на полу, потеряла равновесие и начала заваливаться назад. Гордеев в последний миг смог подловить меня и не дать удариться головой, но наушник катастрофы не выдержал, и головка просто упала отдельно от провода.

— Блин, я ж без музыки не выживу, — промямлила я расстроенно, всё ещё сидя на бетонном пыльном полу.

— Возьмёшь пока мои, пока себе другие не купишь, — тут же успокоил меня Гордеев и вручил свои явно не дешёвые «уши». — Ну что, перекур? Не забилась? Вставай давай, — он подал мне руку, помог подняться и отряхнул поясницу от пыли.

— Нормас, — успокоила я его и отправилась к своему рюкзаку за водой; села прямо на пол рядом и открыла бутылку. Я снова чуть закашлялась перед тем, как сделать пару глотков.

— Мы сегодня круто постарались, может оставим чуть на понедельник? Эта краска токсичная, если дышать ею много, ты знала? И аптечные маски не сильно спасают.

— Та да, знаю, но я хочу ещё добавить клыки внутри «D».

— Крутая идея, а можно ещё и лиану с листиками переплетающую первое слово. Зелёный есть как раз.

Я, продолжая жадно пить воду, показала большой палец вверх и взмахом руки отправила его к стене начинать.

— Сейчас приступлю, госпожа, — снова отсалютовал мне рукой у головы и улыбнулся этот светловолосый чертяка.

Никогда бы не подумала, что он готов будет лазать со мной по стройкам и заброшкам и пачкаться в краске, но мы отлично проводили время. И его музыка продолжала играть во мне, даже когда он утащил плеер с ушами и принялся дорисовывать наше первое совместное граффити.

Упрямый мозг всё никак не мог выбрать какой из двух дней можно по праву считать лучшим: вчерашний, где меня целых два раза поцеловал Гордеев, или сегодняшний, где мы вместе под обалденную музыку создавали совместный шедевр. Сашка любила рассматривать мои граффити, но никогда не хотела брать участие в процессе.

Отложив бутылку, я подошла и сняла с него наушники, с самодовольной физиономией перецепила на себя и начала пританцовывать, пока пыталась дорисовать клыки и мелкие зубы, чтобы имитировать раскрытую пасть внутри буквы. Пришлось использовать кусочки листов как самодельные трафареты для более чётких контуров краски, но повозившись, мы справились гораздо лучше, чем я себе это изначально представляла. Диск закончился вовремя, и я спустила музыкальный обруч на шею.

— Нереально круто вышло! — присвистнул Гордеев, и во мне проснулась гордость за своё новое детище. Такого уровня сложности я ещё не достигала.

Мы радостно хлопнули ладошка об ладошку над головой, жест, который я просто обожала в американских фильмах о подростках.

— И всё же хочется взять кисточку с обычной краской и подправить кое-где, — оценивающе прищурилась я и отошла на пару метров назад.

— Ты придираешься к себе, точнее к нашим совместным стараниям. Даже обидно, — он с фальшивой обидой надул губу, но я не повелась и сдержала улыбку.

— Нет, я бы исправила контуры в пасти, особенно в зубах, но это уже не баллончиками. Как насчёт завтра? — я нервно прикусила и так растерзанную губу и глянула на него с надеждой.

— Завтра не могу. С утра несколько репетиторов, потом встреча с Ксенией и семейный день, что-то вроде традиции, когда мы все вместе куда-то ездим с мамой и отчимом.

Я отвернулась и пошла к рюкзаку «типа» за едой и водой, но больше, чтобы скрыть эмоции на лице. В груди что-то противно заныло.

— А-а, — протянула я, не понимая, что можно ответить на признание о девушке и семейных традициях, которых у нас нет.

Значит, у него есть Ксения, и потому в школе от Феридовой он прикрывается мной, как живым щитом. Или мы просто друзья, и нечего придумывать себе лишнего.

Я уселась на тот же край справа, отпила снова воды и уставилась на деревья внизу. Начал снова накрапывать дождь, его мерный стук по крыше чуть расслабил напряжение в теле, позволил дышать свободнее. Правда пришлось взять куртку и набросить на плечи.

Даже просто дружить с Гордеевым и вместе мутить граффити это уже больше, чем я могла мечтать. Кажется, в этом он понимает меня больше, чем Сашка.

— Как насчёт понедельника? — Гордеев подсел ко мне и предложил бутерброд.

— Где ты его намутил? — слегка удивилась я, ведь мы работали несколько часов здесь, и голод уже давал о себе знать. Бутер я взяла охотно и, краем глаза заметила у него в руках второй такой же.

— Блин, капец! Совсем забыл! — он метнулся снова к рюкзаку и подтащил и свой, и мой ближе к нашему краю. Достал оттуда плетёное из толстых тканных ниток покрывало. — Поднимай булки, маэстро! — скомандовал он, заставив меня встать, затем постелил плотную ткань, сложенную вчетверо, близко к краю. — Теперь можно.

Он также достал из рюкзака небольшой термос и разлил в две кружки-крышки ещё достаточно тёплый чай, одну вручил мне, со своей уселся наконец рядом.

— А ты знаешь толк в... дружеских посиделках, — не смогла не похвалить его.

— Та мне, на самом деле, Оля помогла, когда сказал куда собираюсь.

— Твоя сестра? И ты так прямо и сказал, что идёшь на заброшку рисовать граффити с Савельевой?

— Так и сказал, а что такого? Оля была мой няней. Она и Ксения были со мной со смерти отца. Сейчас Оля осталась у нас работать домработницей, так как родителей дома почти не бывает, они всё время в разъездах.

— А твоя девушка... — я всё-таки не выдержала, будто кусок бутерброда вдруг встал поперёк горла, — ... не против, что ты проводишь выходной на грязной заброшке со мной, вместо гуляния с ней? Мог бы её с нами взять.

Господи, Маша, ну зачем? Могла бы просто промолчать, допить чай и уйти с остатками гордости.

Гордеев замер с недонесённым до рта бутербродом, нахмурился и медленно повернул ко мне голову. Я взглянула на него прямо, точнее, даже упрямо, стараясь не показать, что это может задеть меня ещё сильнее. На его лице отразилось такое неподдельное, почти комичное недоумение, что мне пришлось сглотнуть собравшуюся во рту слюну.