Провода и вОроны

— Девушка? — переспросил он так, будто я заговорила с ним на гавайском.
— Ксения, — напомнила я ему, приподняв брови.

Несколько секунд на заброшенном четвёртом этаже под шум усиливающегося дождя висела абсолютная тишина. А потом Гордеев как-то облегчённо и искренне рассмеялся и откусил-таки свой бутерброд и приобнял меня одной рукой, прижал к себе и... отпустил.

Мои брови взлетели ещё выше и я, окинув пейзаж снизу, попыталась просто спокойно вздохнуть, хоть одна из ног уже начала нервно отбивать ритм по зданию снизу.

— Маш... — он покачал головой, пытаясь дожевать и подавить смех, но уголки его губ всё равно предательски дергались. — Ксения — мой психотерапевт. И хоть она была бы рада с тобой познакомиться, боюсь, нет такой суммы, за которую она пришла бы сюда, ещё и под дождём.

Я уставилась на него, хлопая глазами. Психотерапевт? Мозг переваривал информацию, припоминая часть услышанного накануне.
«Ксеня говорит, что это, возможно, связано с какой-то травмой...» — пронеслись в памяти его слова, сказанные Бондарю после матча.

— Психотерапевт? Зачем? — севшим голосом переспросила я. Внутри лопнул огромный, давивший на легкие пузырь напряжения, но на его место пришел стыд и странные сомнения.

— Ты только это... не путай с психиатром, — усмехнулся он, снова откусывая бутер и глядя вдаль. У меня появилось ощущение, что он съезжает с вопроса.

— И чьи травмы ты с ней обсуждаешь? — выпалила я как-то резковато и недоверчиво, сузила глаза, и только потом поняла, что выдала то, что подслушала их с Бондарем разговор.

Гордеев перестал улыбаться. Он отвел взгляд куда-то левее, туда, где можно было спрятать лицо с эмоциями на нём, а я поежилась под накинутой на плечи курткой.

— Мои, мамины, отчима, твои... и даже иногда Костяна, — тихо сказал он.
— В смысле «твои»? То есть мои? — осторожно переспросила я, но затем раздражение прорвалось: — Ты обсуждаешь меня со своим психологом? И что? Диагнозы мне там ставите? Она ж меня даже не видела!

— Стой. Секунду, — он произнёс это негромко, но твёрдо, и прикоснулся пальцем к моим губам, останавливая поток возмущений.

Спустя пару секунд Гордеев достал из рюкзака свой кассетный плеер с ещё одной парой наушников и, нацепив их на меня, сказал:

— Перед тем, как снова выставишь перед собой иголки, просто послушай. Они помогают мне выпустить пар. Я не понимаю, но достаточно просто слушать и чувствовать их, — с этими словами он нажал кнопку «плей». Мне оставалось лишь бросить на него недовольный взгляд.

Песня началась с красивой гитарной композиции, но следом в меня начали заливаться слова, такие ясные, чёткие, понятные и буквально живые, поднимая на поверхность неясные чувства. Я смирилась и закрыла глаза.( Linkin Park easier to run)

It's easier to run replacing this pain with something numb

Легче убежать, заменяя боль чем-то онемевшим, застывшим.

It's so much easier to go then face all this pain here all alone

Гораздо проще уйти отсюда, чем пытаться справиться со всей этой болью одному.

Something has been taken from deep inside of me, the secret I've kept locked away no one could never see

У меня кое-что выкрали из потаённых глубин души – cекрет, который я пытался ото всех скрыть,

wounds so deep they never show they never go away

Настолько глубокие раны, что сразу их и не заметить, никогда не покидают меня,

Like moving pictures in my head for years and years they've played

Как ожившие сцены кинофильма, они без конца крутятся у меня в голове.

В голове все слова песни и ситуации складывались в понятную картину и не укладывалось только его незнание английского. Со следующей песней мне навернулись на глаза слёзы. Это был совершенно не мой жанр музыки, и в другой день я бы, наверное, не обратила внимание, услышав их по радио, но сейчас они расковыривали старые царапины в душе, но в то же время чувства эти было не описать. Горечь и облегчение, принятие и сочувствие, боль и сладость. Я бы даже сказала прияболь.

When this began I had nothing to say

and I'd get lost in the nothingness inside of me

I was confused аnd I'd let it all out to find

That I'm not the only person with these things in mind

Inside of me

When all the vacancy the words revealed

Is the only real thing that I've got left to feel

Nothing to lose

Just stuck, hollow and alone

And the fault is my own and the fault is my own.

Время будто перестало существовать, пока я с закрытыми глазами слушала каждое слово таких близких, что почти прижившихся под кожей, песен. Но в какой-то момент Гордеев спустил наушники на мою шею, вытер одну из слезинок пальцем и сказал.

— Я был почти уверен, что ты тоже их прочувствуешь.

— Даже хуже: я их понимаю. Больно, но приятно. Так и хочется сказать: «прияболь». А ты правда не слышишь о чём эти песни? Ты же сам сказал, что как-то дотянул до выпускного класса, — что-то дрогнуло в моём голосе.

— Я знаю много английских слов, но хреново воспринимаю их на слух.

— Тебя к ней из-за отца направили? — решилась я ступить на хрупкую почву, чувствуя, что мы подошли к какой-то важной границе. Гордеев поджал губы и кивнул.

— Он умер три года назад. Весёлый добряк, никому никогда не отказывал в помощи и просто выслушать, всегда находил время для каждого человека. Он тогда весь день ходил как-то медленнее обычного, с бледным лицом и с болью в шее и руке, как он сказал. И даже с болью всё пытался шутить, улыбаться и всех поддерживать. Меня тогда это раздражало, казалось он бесхребетный клоун, и я нагрубил ему из-за какой-то мелочи... А ближе к вечеру он просто упал замертво, — его голос звучал почти ровно, но я видела, как напряглись его челюсть и плечи.

— Соболезнования... такое холодное затёртое слово, неискреннее. Не хочу врать: я не знаю чувства скорби, но мне очень жаль, что ты прошёл через это. Мы ссоримся с близкими всё время, это часть жизни. И никогда не знаешь, когда и как эта жизнь может прерваться.

— Врачи сказали, что он перенёс на ногах инфаркт, и если б мы уберегли его и вовремя вызвали скорую... — он тяжело сглотнул, будто ком в горле, глаза заблестели, но мне не хотелось стыдить его за слёзы.

Вся эта весёлая жизнь богатого разгильдяя с последней парты вдруг предстала передо мной совсем в другом свете. Это стало чуть ближе к моему одиночеству в толпе. Ведь стало ясно, что он шутил на уроках, возможно, как его папа, потому что тосковал за ним и ничего не мог исправить.

— Мама после похорон ушла с головой в работу своего агентства, постоянные командировки, лишь бы не быть дома, где всё о нём напоминает. А меня оставили на Олю. Я неделями не вставал с кровати и не мог есть, почти не спал и... — он замолк и как будто застыл, перестав дышать. Что-то в этой паузе было тягостное и тёмное, напомнив слова песен, что он включил мне сегодня. — ... Ольга разыскала Ксению, чтоб кукухой не поехал.

Мой папа пил всё чаще и изменился в худшую сторону с появлением денег, но, слава Богу, был жив, а любимая мама, хоть и не слишком счастливая, ждала меня дома с горячим ужином.

— Мне очень жаль, Кирилл, — прошептала я и, обняв его, положила голову ему на плечо. Он в ответ прислонил свою к моей, и мне даже стало стыдно, что мне так приятно от его слабости и подавленного состояния, что я слишком счастлива от той близости, что была в этот момент между нами, словно всего остального мира не существовало.

— Знаешь... когда мы сегодня рисовали эту стену, я впервые за долгое время почувствовал себя свободнее, будто мне снова разрешили дышать в полную грудь и не винить себя, — он поднял голову и посмотрел на меня, я повернулась лицом к нему, не отрывая головы от его плеча. Его глаза были так близко, и в них не было привычной смешинки, только какая-то усталая, взрослая грусть и благодарность.

Я хотела обернуться на свежую надпись на стене «Stay Wild», но не могла оторвать голову и отвести взгляд от него, и вот он сам отвёл глаза в серую дождливую даль.

— Ты не виноват, люди всё время ссорятся с близкими, никто не готов к такому итогу.

— Теперь я вижу её только по воскресеньям. Понимаешь? — спросил он негромко, имея в виду маму, и я просто кивнула, зная, что он это почувствует.

— Так какие диагнозы мне поставила твоя умная докторша? И что ты ей рассказывал? Я услышала часть разговора с Бондарем, — попыталась я сменить тему с фальшиво-бодрым голосом, будто флиртуя, как мама с тем соседом. Это было чуждо и мне, и ситуации, но дальше ковырять его боль не хотелось.

— Я спросил её, отчего человек то молчит и закрывается, а потом раскрывается и вдруг начинает грубить, затем сбегает, потом снова мило улыбается и делает вид, что всё нормально, а спустя время смотрит на меня, как на врага.

— Потому что мы не общались раньше, я плохо тебя знаю и не хочу стать предметом твоих шуток и насмешек.

— А когда я насмехался над тобой? — этот простой вопрос чуть сбил меня с толку. Точно ответить я бы не смогла, потому увела тему.

— Она ответила что-то? — мне стало неуютно от мысли что он обсуждал меня со своим врачом.

— Частично... — он медленно кивнул, глядя вдаль перед собой. — Предложила мне быть спокойным, терпеливым и проявлять безопасную, дружелюбную симпатию. Как думаешь, у меня выходит? — он опять повернулся к моему лицу с едва заметной улыбкой и чуть подтолкнул меня плечом, понукая глянуть на него. Когда он перевёл взгляд на мои губы, у меня душа ухнула вниз, к самой земле в четырёх этажах под нами.

— Частично, — ответила я его словами, отвела глаза и тоже нервно сглотнула. Затем вспомнила про свой уже остывший чай, села снова ровно и залпом осушила кружку.

Симпатию... какое неопределённое слово. От него прямобольно и страшно. Конечно, я соглашусь быть подругой, но всегда буду втайненадеяться на что-то большее.