6. Сосед
— Гордеев, ты идиот? Меня оштрафовать могут, если кто узнает, что это я!
— Ну а хотя бы просто себе на память разве не хочешь сохранить? Вдруг когда-нибудь этот дом решат достроить и закрасят всё?
— Ты придаёшь им слишком много значения, — равнодушно бросила я и достала плеер. Красиво проигнорить его, всунув в уши наушники, не вышло, так как их ещё пришлось распутывать, что начало понемногу раздражать.
— Давай помогу, — он аккуратно взял некоторые тоненькие проводки и достаточно быстро и ловко распутал их, даже не дав мне опомниться и отказаться. — Что слушаешь?
— Тебе вряд ли зайдёт, — пожала я плечами.
— А можно не решать за меня? — он чуть наклонил голову вбок, заглядывая с улыбкой мне прямо в лицо. Я чуть промотала назад и вручила ему один маленький наушник. Записанная сегодня песня Пинк «Don't let me get me» была очень весёлой по звучанию, а если у него с инглишем не очень, то смысл он вряд ли поймёт. Так я по крайней мере себя успокаивала.
— Весёленькая, а о чём она? Ты понимаешь хоть что-то?
— Я всё там понимаю, это практически мой гимн, — не удержалась я от глубокого трагического вздоха.
— То есть она про крутую разностороннюю девчонку, что лазает заброшкам, читает классные книги и обалденно рисует здоровенные граффити?
— Скорее про ту, что визжит в ванной песни, как поросёнок, — попыталась я отшутиться.
Это был комплимент или мне показалось?
— Серьёзно? Да не поверю! Она правда про поросёнка поёт? Надо прислушаться.
— Учи языки, Гордеев, в жизни тебе это пригодится, — заявила я поучительным тоном и улыбнулась сама себе.
— А ты рок слушаешь? Или рэп? Фанк? Кстати, на гитаре не играешь случайно? Я даже не удивлюсь, если да, тебе бы подошло.
— Нет, не играю, — раздосадованно выдала я. — Ты что ли играешь?
Я спрыгнула со стены во внутреннее помещение и, собрав куртку и сумку, намылилась домой. Мне нравилось его внимание, но так же было тревожно.
— Ну, я так, учусь понемногу, баловство чисто. А ты куда?
— Мне домой пора.
— Чего так резко-то? Я тебя обидел?
— Просто надоел, — не сильно громко, будто вскользь, пробормотала я, надеясь задеть его если не словами, то хотя бы равнодушной интонацией.
Нельзя было снова к нему прикипать, с моей типичной внешностью даже у Сашки шансов на Гордеева было больше. И я вдруг начала это осознавать, когда вспомнила, что она «тоже с ним сдружиться может», как она заявила.
— Так, а домой тебя провести можно?
— Зачем? Чтобы узнать, где я живу? — обернулась я с недоверием на нагонявший меня у лестницы голос. — Тогда догони сначала.
Я бросилась вниз, с задором перепрыгивая ступеньки через одну, привычка, нарабатываемая годами двенадцатого этажа и часто неработающего лифта. На лестницах меня никто догнать не мог. Ноги несли меня сами, а тело привычно реагировало на резкие повороты на пролётах даже без перил.
— Хэй, Маш! Постой!
Не желая показывать наш с Сашкой быстрый тайный проход, я не замедлилась ни на секунду; выскочила через него наружу и поспешила по дорожке, ведущей к знакомым дворам. Кирилл задержался, когда перелезал через забор, и снова окрикнул меня, но я уже была достаточно далеко и лишь развернулась и помахала ему, прежде чем скрыться с глаз за углом девятиэтажки. Но уже через пару секунд не выдержала и чуть выглянула краем глаза, придомовые кусты достаточно скрывали меня. Он растерянно остался стоять у забора стройки.
В душе копилась странная болезненная пустота и злость: на Сашку, на папу, что однажды высказался, что мне не досталось маминой красоты и значит несчастной я девкой буду, на Гордеева, за то, что вздумал со мной в игры играть, и даже на Степашку, что вздумала посадить меня со всеобщим любимцем, не пожалев моих чувств.
— Я не могу влюбиться в чёртова Гордеева! — со злостью ударила я пятерней по низко свисающей ветке черешни у своего двора, с которой ещё летом срывала ягоды. — И Сашке не позволю так с собой!
Но этого оказалось мало. Она не первый раз позволяла себе говорить со мной грубо или зло шутить, я часто терпела и делала вид, что не заметила, ради сохранения дружбы. И вот чаша, казавшаяся бездонной, переполнилась. Чувства вместе со слезами рвались наружу, потому я схватила валявшуюся недалеко палку и напала на широкий куст сирени с уже по-осеннему голыми ветками.
У Сашки есть ещё Локтева и Мирошниченко, с которыми она хоть и меньше общается, но всё же тусит время от времени. А у меня кто?
Я рычала и била кусты и деревья в поле зрения, не переживая, что меня кто-то сможет увидеть, до тех пор, пока не истратила все силы.
На подходе к подъезду я увидела маму, мило улыбающуюся незнакомому мужчине. Мгновенно захотелось спрятаться, чтоб они не увидели моего срыва, но я лишь пригладила чуть растрепавшиеся волосы, вытерла слёзы и попыталась незаметно прошмыгнуть к двери.
— Маш, а вот и ты! Знакомься, это Владимир, наш новый сосед. Он любезно подвёз меня от магазина и хочет помочь с сумками. Не перевелись ещё джентльмены, — мама удивительно сияла при одном только взгляде на мужчину с аккуратно подстриженной бородой и идеально зачесанными волосами с лёгкой проседью. Такие обычно снимались в рекламе Олд спайс.
Я лишь протолкнулась в открытую дверь вслед за ними и с трудом заставила себя войти в ставший тесный лифт. Указанный Владимир с лёгкостью согласился угоститься чаем за оказанную помощь, и так как глазел на маму, не увидел моего выражения лица.
— И что это было? — спросила я недовольно, едва за новым соседом закрылась дверь.
— Ничего особенного. Надо дружить со всеми соседями, авось и помощь их пригодится, — загадочная улыбка и блеск в глазах Ирины Савельевой, урождённой Ирины Морквы, вызвали во мне чувство обиды за папу.
— Мам, ты замужем, и не можешь вот так приглашать незнакомых мужиков на чай, пока папа на работе. Думаешь, я не заметила, как он на тебя смотрел? Он точно из соседей?
— Он из семьдесят пятой квартиры на этаж ниже, — она, всё также витая в облаках присела допивать свой чай. Густые волосы насыщенного каштанового цвета с медным отливом красивым каскадом спадали до середины груди. Яркие зелёные глаза так и манили к себе в отличие от моих непонятного цвета то ли пожухлых листьев то ли грецкого ореха. Красивая осанка, которую мама и мне безуспешно пыталась привить, всегда выгодно подчёркивала её фигуру. Я машинально отвела плечи назад и решила досказать свою мысль.
— Что насчёт папы, который будет не в восторге, если узнает?
— А зачем ему говорить? Просто сосед помог мне с тяжестями. Знаешь, женщине иногда важно вспоминать, что она ещё может кому-то нравится. Твоего папу намного больше интересуют деньги, бутылка и его братец, с которым они напиваются каждый вечер. Мы машину зачем купили, если она только в гараже стоит да бутылки по киоскам его развозит? — под конец её голос осел, улыбка потухла, а блеск из глаз волшебным образом испарился. Даже лёгкая синева под глазами будто начала проглядывать смелее, доказывая, что она плохо спит и уже не так привлекательна, как была в юности.
Эта перемена, не резкая, но всё же заметная, заставила меня устыдиться своих претензий. Отец и правда всё чаще приходил домой поздно и изрядно «под шофе». Мама дико не любила дядю Витю, брата моего папы и не разрешала ему переступать порог нашей квартиры, даже когда мы переехали в эту большую трёшку в новострое, поэтому они выпивали на работе.
За уроками мысли и вопросы беспрестанно лезли в голову. Конспектирование по биологии привело к назойливой идее, что в биологии и анатомии я знаю очень многое и могла бы быть также полезна Гордееву. У него были довольно неплохие оценки и портило их только его неумение смолчать и приколы на уроках. Но языки, видимо, были его проблемой. Я тоже была далеко не глупая, и мы с Сашкой примерно одинаково хорошо учились, хоть она часто выставляла себя умнее меня.
Сашка правда была к парикмахеру записана? Может, и нам с мамой тоже выбраться? Может, чёлку себе обрезать?
Вон Надька Марченко как отстригла чёлку в прошлом году, так стала ещё краше своей подруги Феридовой. У Нади были золотисто-рыжие пышные кудри и чёлка делала её лицо ещё более хрупким и нежным, хотя казалось бы, куда уже? Мне было неясно почему природа выдала ей и Феридовой всё сразу и явно без очереди, а меня пропустила.
Позвав на ужин, мама отвлекла меня от садизма самокопания и тригонометрических формул, которые напоминали о том, что Гордеев должен был мне с этим помочь. С чистой совестью я бросила клан косинусов, синусов и тангенсов без решения. Папа сегодня вернулся домой пораньше, чем немало удивил и меня и маму.
— Пап, нам бы с мамой в парикмахерскую надо, дашь денег? — я спросила, как ни в чём ни бывало, даже не заметив, что настроение у него не из лучших.
— Вам только деньги подавай, — насупился он, доставая бумажник из заднего кармана. — Ни тебе «как дела, папа?», «как на работе, папа?», «как наш бизнес продвигается?». Папа на себе всё тащит, а вам лишь бы заработанным швырять.
— Что за настрой? Чёт случилось? — спросила я, сгребая помятые купюры со стола. — И, тут, м-м, не хватит. А возле нас недалеко ещё и салон новый красивый такой открыли. Туда бы попасть...
— А нечего по салонам шляться, ты не дочь депутата, — буркнул он, зачёрпывая следующую ложку супа. — Ир? А соли, что, нет в доме? Почему безвкусный такой?
— Есть, — устало и лаконично ответила мама, спокойно поставив возле нас солянку.
— А сама чего не ешь? Отравленный, чтоль? — он ухмыльнулся своей глупой шутке.
— Я до этого поела... и чая напилась, — дополнила мама, стрельнув осторожным взглядом на меня. — Мы правда давно в парикмахерской не были.
— Ты вообще дома сидишь, никуда не ходишь, тебе на что парикмахер? Вон, волосы есть — и хорошо, ничё обрезать не надо. Малую своди, ей ещё жениха искать, мож чё и сделают ей путное с этими космами.