Братья

Когда я очнулся, в комнате царил полумрак, разгоняемый неясным светом небольшой лампады. Запах мази уже почти выветрился или стал привычно-неощутимым, я не знаю. Я все так же лежал на животе, тело мое было прикрыто колючим одеялом, а позвоночник тянуло болью.

Мой мучитель мыл руки в тазу, тщательно намыливая ладони маленьким кусочком мыла, потом вытер их о висящее на спинке простого стула грязноватое полотенце и повернулся ко мне.

— Очнулся? — спросил он. — Это хорошо...

— Что ты со мной сделал?

В тот миг я почему-то радовался возможности говорить.

— Ты мне понравился, мальчик. Не хотел стать неприкасаемым? Получить славу, золото, уважение — все получишь. После сегодняшней ночи ты можешь все.

— А что потребуешь взамен? — усмехнулся я.

— Я? — удивился он. — Я ничего не потребую. Она потребует. И будь внимателен. Береги ее. Она очень больно мстит... Носитель. Теперь ты стал всего лишь ее носителем, ничем более...

Сказал и вышел...

Прошло некоторое время, прежде чем я осмелился пошевелиться. И тотчас прожгло спину болью и показалось, что вокруг позвоночника обвилось что-то чужое, но мягкое, нежное и ласковое...

И, несмотря на тягучую боль, мне было хорошо, как никогда раньше, и казалось, что по венам моим действительно текла сила. Да вот только тогда я об этом даже не думал. Сила, она есть при рождении или ее нет, наделить ею нельзя... как же я тогда ошибался.

Я вернулся домой поздно. Нашел отца, спящего на полу в кабинете, а рядом — старика-привратника с черепом, раскроенным кувшином.

Знаешь, впервые я видел смерть так близко. Впервые прикасался к мертвому тему и удивился, что не почувствовал отвращения. Поднял старика на руки — легко, как пушинку — спустился в сад, положил его на пожухшую траву, взял в сарае лопату и закопал тело...

Без молитв жрецов, без лишних слов, я засыпал его землей, и вдруг понял — вместе с этим стариком умер и старый Жерл. А на место ему пришел кто-то другой. Кто-то, кто без отвращения смог стереть с пола в кабинете остатки мозгов, кто-то, кто смог собрать в доме все кувшины с вином и вылить их содержимое в давно уже не работающий, забившийся сором фонтан. А потом один за другим разбить кувшины о каменные ступени, засыпав их глиняными черепками.

А когда проснулся на закате, спустился вниз, то почти не удивился, увидев отца жадно, как собака, лакающего из фонтана зеленоватую, дурно пахнущую, но чуть разбавленную вином воду...

Я уже тогда видел правду, читал его мысли легко — как знаки на пергаменте — и ужасался. Отец не мог мне помочь. Он даже не помнил, кому отдал тебя с матерью. Просто поймал на улице первых попавшихся жрецов, сунул им в руки мешок с серебром и попросил избавить и от «сучки», и от «щенка». Они и избавили...

Не в силах сдержать тошноты, я вышел из дома, до рассвета без смысла шатался по городу, а когда вернулся, у ворот стояли двое из цеха наемников. Один молодой, из тех, у кого столько телесной силы, что ума уже и не надо. Второй — седой, тонкий, наверняка, более разумный...

— Чем могу служить? — спросил я, когда молодой устал стучать кулаком в двери, и выругался, призывая на наш дом гнев богов.

— А вы, собственно, кто? — спросил второй.

— Собственно — хозяин этого дома.

— Собственно — уже недолго.

— Вы пришли востребовать долг? — усмехнулся я. И тотчас, сам не знаю, почему, добавил:

— Не советовал бы.

— Вы меня остановите? — вышел вперед тот, что постарше, делая молодому едва видный знак.

Как таран бросился на меня наемник. А я даже не шелохнулся, мне было все равно. Умру на ступеньках своего дома? Все лучше, чем дом забвения...

Но тут случилось нечто странное: мне хватило одного движения веками, чтобы верзила упал... Не смотря на защиту очень сильных амулетов, он свалился в грязь, визжа и извиваясь от боли. Я хотел пройти мимо... и прошел бы, но остановил меня спокойный голос седого:

— Вижу, что вы сильны. Но вы не высший, я бы знал.

— Может, это мне не нужно?

— А, может, мы сейчас с другом уберемся и посоветуем клиенту сходить к жрецам? А потом, когда вас убьют (а убьют, это точно) вернемся... или...

— Или?

— Или мы сами заплатим клиенту, а вы отработаете небольшой долг.

— Или я вас убью.

— Не советовал бы.

— А потом исчезну, — добавил я. — Мне не нужен дом. Мне не нужен отец. И ваши друзья могут искать справедливости годами. А даже если и найдут... Повторюсь, мне все равно...

— Не спешите, архан, — продолжал маслить наемник. — Не бывает так, что совсем все равно. Чего-то же вы хотите? Скажите — чего. И мы сделаем. Избавим вас от неприятностей, взамен за некоторые услуги... которые, судя по всему, вам не будут стоить дорого...

— Вы найдете мою мачеху и брата, — отрезал я. — И я сделаю все, что вы хотите.

Седой склонился в поклоне и отошел от двери, пропуская меня в дом. А на следующий день, когда я стоял на коленях в нашем храмовом зале, когда я просил у домашней богини прощения за свою глупость, за свою слабость, за неспособность защитить собственную семью, в ворота постучали. Богиня молчала. В гневе и отчаянии я опрокинул статую и, сообразив, что наделал, замер.

Стук повторился, а вместе с ним вновь изменилась моя жизнь.

Другой, незаметный человечек с перстнем наемника, предложил мне наполнить убийственной магией небольшой амулет. Когда-то я потратил бы на это луны, а в тот день сделал работу мгновенно. Потом еще одну, и еще, и еще — я не считал. Человечек просто подавал мне амулеты, я бездумно заряжал их магией и не особо спрашивал зачем. У меня были другие заботы — я старался сдержаться и не убить отца.

Так и жили мы целую луну — он отдельно, я с молчаливым наемником — отдельно. Стараясь не встречаться, не разговаривать, не смотреть друг другу в глаза. Я, как правило, днем спал, а ночами выходил в город. Бродил по домам забвения, раздавал подаренное цехом наемников золото направо и налево... Но не мог тебя найти.

Отец, напротив — ночью прятался, а днем шурудил по дому. Одна за другой исчезали дорогие вещи, все более воняло дешевым вином, а иногда, возвращаясь с рассветом домой, слышал я доносящиеся из подвала пьяные крики.

Мне было все равно. С каждым днем чувствовал я, как растет что-то внутри. Что-то ласковое, нежное, дающее мне силу, о которой я раньше мечтать не смел, и теперь я видел вокруг живых существ едва заметные коконы разных цветов, слышал мысли, иногда смотрел и вперед, в будущее. В одно мгновение прозрел, увидел многое, что было когда-то от меня скрыто.

Но не тебя.

Пока однажды человечек из цеха наемников пришел ко мне не с заказом, а с вестью:

— Мы нашли вашего брата, архан.

В тот же миг сорвался я с места, бросился в пристоличный дом забвения, а когда увидел тебя...

***

— Не надо, — остановил я брата.

***

— Да уж, продолжу, если начал, — усмехнулся Жерл. — На руках я принес тебя домой.

И когда выходил из перехода во двор нашего дома, в заросший, неухоженный, осыпанный первыми листьями, по ступенькам спускался отец.

Увидел тебя, побелел, пошел пеной, и вдруг как заорет:

— Убери! Убери отродье из моего дома!

Я бы и убрал — улыбку с его наглой рожи! Даже сделал шаг вперед, даже ощутил, как просится наружу сила... да не успел...

Почувствовал вдруг, что позвоночник будто полегчал, лишился опоры. Что в один удар сердца ушла вся сила, оставив меня прежним, слабым, беспомощным. Что метнулось от меня к отцу тонкое, длинное, зеленовато-коричневое. Обвилось вокруг пьяного тела, повалило на ступени, и он заорал... от ужаса, от боли, я уж не знаю. Только вот орал он недолго — слева показалось что-то темное, и крик умолк.

Воцарилась тишина. Вместе с листьями опускалась она на землю, вместе с моими слезами струилась по щекам.

— Дурак! — услышал я голос за спиной и даже не оборачиваясь узнал былого незнакомца из таверны. — Знал я, что ты дурак, но что настолько — даже не думал.

Отец извивался наверху ступенек, бился ногами о мраморную статую, выпучивал глаза от страха, и с ужасом смотрел на подходящего к нему незнакомца. А тот поднял отца на руки, легко, как ребенка, перебросил через плечо, повернулся ко мне и спросил:

— Идешь? Или свидетелей будет ждать?

Я пошел. Без силы твое тело казалось тяжелым, а каждый шаг отдавался в мышцах болью. Почувствовать себя вновь обычным человеком оказалось странно, непривычно и неприятно. Как взрослому стать ребенком.

В моей комнате незнакомец бросил опутанного чем-то отца на пол, не заботясь, как мешок с картошкой, и помог мне уложить тебя на кровать, сел рядом.

Я пригляделся к «лозе». Она была похожа на светло-зеленую плеть толщиной с мизинец, и каждое мгновение двигалась вокруг тела отца, то сжимая витки, но чуточку их ослабляя. Ничего страшного, подумалось мне тогда, ну обвила отца, так и что? Может, будет идиоту наука — испугается, авось, и пить перестанет, да поумнеет.

Будто услышав меня, лоза сжала виток на груди отца. На заляпанной тунике, под витком, появилось новое, темное пятно, которые быстро разрасталась. Отец выгнулся дугой и взвыл, и оттенок лозы из нежно зеленого вдруг стремительно становился красным.

Меня затошнило.

— Плохо дело, — сказал незнакомец. — Оборотень. Целителей не позовешь, они у нас дерьмовые, а виссавийцам твою подружку, лозу Шерена, видеть не обязательно. Да и убивал твой братишка... что на меня смотришь, я же вижу, убивал. Давай ему немного этого зелья, авось пронесет...

— А он? — я показал взглядом на отца.

— А он, дружок, твоя плата, — усмехнулся незнакомец. — А чего кривишься-то? Брата ты нашел? Нашел. От долгов убежал? Убежал. Цех наемников на тебя намолиться не может, хоть, на мой вкус — ты их излишне балуешь. Но то дело твое. И за силу надо платить... Этот пьяница — первая жертва твоей лозы, но далеко не последняя. Лоза его помучает несколько дней, это правда, но муки этого человека сделают более сильным нашего господина, демона Шерена. А наш господин даст часть силы тебе, как давал до этих пор. Я думал, тебе нравится быть высшим магом, не так ли?

— Отпусти его... Я найду ей другую жертву. Это мой отец, не понимаешь?

— Я все понимаю, — покачал головой незнакомец. — Она — нет. Она выбрала жертву. И пока лоза не выжрет из твоего отца последние соки, она его не отпустит. Шерен получит страдание, а ты передышку...

— Какую передышку?

— Ты еще не понял? Силу тебе дает лоза... Если она вовремя не сожрет кого-то, она начнет жрать тебя. И найдешь ей еду, куда ж ты денешься. С каждой новой жертвой лоза нарастит новый шип, который сделает ее сильнее. И когда этот шип вонзится тебе в позвоночник, ты не то, что человека ей отдашь, ты сам о смерти взвоешь!

— Почему я? За что ты меня сделал убийцей?

— Потому что демону так захотелось... И не смотри на меня, тварь неблагодарная, не люблю я таких взглядов, — отрезал он и вышел. Больше я его не видел».

***

Мой брат закончил рассказ, а я впервые в жизни понял, что некоторые вещи знать не стоит. И что когда говорят — уезжай — лучше уехать...

На следующий день мы закопали отца в саду, а я не осмеливался смотреть на его израненное, высушенное тело. Лоза его страшно обезобразила. Отца похоронили рядом с убитым им слугой. Еще через луну мой брат начал выть ночами от боли. Ничего не говорил, но я и по глазам видел — вновь требует лоза жертву..., а на третью ночь он ушел, вернулся через седмицу, обнял голову руками и сказал:

— Она отрастила второй шип...

Так было до тех пор, пока Аким не убил Шерена...

Мой брат будто расцвел. Без своей силы, без заснувшей внутри лозы, он казался другим. И влюбился... А когда родители невесты поставили условие — избавиться от брата-оборотня, от неприкасаемого с татуировкой жрецов, он дал мне денег и только сказал:

— Я перестал быть чудовищем. Ты — нет. Пора расходиться...

Вот и вся история...»

***

Око вновь погасло — на этот раз Варнас уже не хочет видеть, что там делает безумные мальчишка.

— Не понимаю... не понимаю твоего Рэми, — шептал Варнас. — Забрал бы Аланну и сматывался... к чему ему принц? Арман, которого он не знает? К чему рисковать... жизнью. Связываться с носителями лозы Шерена? Еще один герой? Но Акима вел я, а Рэми? Рэми идет на смерть сам!

— Опять Шерен? — мягко ответила Виссавия. — Демон погубил Акима, а его последователи губят Рэми. Как... странно... Но теперь вы видишь...

— Вершителя судеб? О да... теперь вижу.

— Теперь видишь, во что ввязался?

— Вижу..., но мне стало интересно. Впервые в жизни я и сам не знаю, чем это закончится.

— Ты простил меня, брат.

— Да, сестра... будет Рэми мой или нет, но я тебя простил.