Братья

Тогда я был слишком глуп... и многого не понимал. Рассматривая бумаги в ладони, я растирал бегущие по щекам слезы, а потом бросил листы на пол и вскочил с кровати. Но не рассчитал: отказались держать ослабевшие ноги. Я оперся рукой о столик и опрокинул стоявший на нем светильник. Светильник разбился, на мгновение вспыхнув ярче, и вдруг погас.

Стало темно. Я беспомощно повалился на колени. И увидел лучик... тоненький серебристый лучик, что продирался через щель в портьерах, падал мне на ладонь, и поднимал в душе знакомую волну... И я испугался так сильно, как редко боялся в своей жизни. Только вот страх ушел, а зверь, зверь остался.

Тогда я превратился во второй раз, и был настолько слаб, что даже на удивление сил не хватало. Скуля и плача, я пополз к двери. Створка поддалась не сразу, в нос ударил запах пыли: там, где раньше было всегда чисто и аккуратно, оказалось заброшено и ненормально тихо.

С трудом поднявшись на лапы, то и дело опираясь плечом о стены, о мебель, я побрел по коридору. И слышал, как скреблись под полом обнаглевшие мыши, как тихо кто-то постанывал, там, внизу, в подвале...

Прополз мимо домашнего алтаря, где раньше всегда светились лампады, а сегодня было темно и пусто. Даже статуя богини в человеческий рост, с которой мама собственноручно каждое утро стирала пыль, теперь лежала в углу лицом вниз, а рядом валялся отколовшийся кусок руки... Тонкие мраморные пальцы, к которым мать бывало прикладывалась губами, прося для нашей семьи благословения. Не услышали ее боги.

Страшно мне стало. Душно, когда я понял — в людном когда-то доме были только я, брат и доносившиеся из подвала стоны... и еще запах... бьющий в ноздри запах скомканной, исходящей соком травы.

Я не знаю, почему не вернулся в свою комнату. Почему упрямо брел по пыли, преодолевая слабость, почему хотел помочь стонавшему внизу... Сквозь туман помню, как сполз по ступенькам, сорвался и покатился вниз, застыл, пузом распластавшись на земляном полу и все смотрел и смотрел на брата... Не верил. Не осмеливался поверить.

Жерл стоял ко мне спиной. Как и мне, ему не требовалось света. Как и я, он уже давно не был человеком. Только вот я еще что-то чувствовал, а он — нет.

Он стоял над распростертым у его ног телом. Над окровавленным куском мяса, окутанным толстой, с мизинец, веревкой. И лишь приглядевшись пристальнее, понял я, что это не веревка, нечто живое.

А человек на полу был жив. Повернул ко мне окровавленное лицо с выпученными глазами и с огромным трудом я узнал собственного отца...

— Жалеешь его? — спросил Жерл, даже не обернувшись. — После всего, что он тебе сделал, ты смеешь его жалеть? Я... я — уже не в силах...

И я вновь потерял сознание...

***

Очнулся я в нашей спальне, уже человеком, когда уже посерело за окном перед рассветом небо. Брат убрал от моего носа смоченный в соке эрнелы платок, подождал, пока я окончательно приду в себя и спросил:

— Ну и? Теперь ты не думаешь, что именно ты — позор нашего рода? Теперь знаешь, кто тут настоящее чудовище?

— Убей его! — взмолился я, хватая Жерла за руку. — Убей его, не мучай! Убей...

— Не могу... — ответил брат. — Лоза Шерена мне не даст...

И тут до меня дошло то, что должно было дойти уже давно — я оставил в этом доме слабого мага, а вернулся к человеку, от которого буквально лилась сила. Высшему магу. Но такая сила дается либо от рождения, либо за страшную цену...»

***

«Жерл не был сильным магом, — удивился Рэми. — Я бы почувствовал...»

***

«Не был. Но на некоторое время стал. Выслушай меня Рэми.

— Я расскажу тебе сказку, — сказал вдруг Жерл. — Хочешь послушать сказку?»

***

«Сказка о лозе Шерена, — выдохнул Рэми. — И тебе он ее рассказывал? Но зачем, не понимаю...»

***

«Если не понимаешь, но ничего он тебе не рассказывал. Лишь про бедное растеньице, не так ли? И про то, как оно удушило своего друга? — усмехнулся оборотень после недолгого молчания. Рэми кивнул. — Ну да, остальное Жерл тебе рассказать не решился. Это... гм... не очень приятная история. Да и на сказку продолжение не сильно-то похоже.

Но в ту ночь я узнал столько же, сколько и ты. И очень удивился, что мой серьезный, достаточно строгий брат рассказывает сказки, раньше за ним такого не водилось. Теперь же я его и вовсе не узнавал. Даже, сказать по правде, побаивался.

— Дай мне очнуться от болезни, — взмолился я. — Дай остаться еще ненадолго...

— Обещай не спускаться в подвал, — немного помолчав, ответил Жерл.

И я обещал.

Подняться с постели я смог только на следующее утро. И, хоть и тянуло меня в проклятый подвал, ослушаться брата я не посмел. Просто бродил по знакомому до боли дому и удивлялся — почему больше не трогали душу ни книги, что читала мне на ночь мать, ни тяжелые, до самого пола зеленые портьеры, за которыми я когда-то любил прятаться, ни сохранившееся в тайнике под половицей сокровище — маленькая монетка, которую хотел я при случае пожертвовать богу судьбы. Хотел попросить милости для своей семьи, да не успел.

В тот вечер я поднял статую богини, поставил ее на пьедестал, зажег лампады у ее ног, с почтением отер статую от пыли и долго стоял на коленях, моля богов только об одном — о спасении души заблудшего брата.

Когда ко мне подошел Жерл, я не заметил. А он сел рядом на пол и прошептал:

— Знаю, что ты меня не поймешь. Знаю. Ты слишком мал, чтобы такое понять.

— А для дом забвения — нет? — горько усмехнулся я. — Когда мама умерла... я думал, что засну рядом. И больше не проснусь. Взять, заснуть и не проснуться, как просто. И все ж так просто не было.

— Все очень просто. Это люди усложняют, — ответил Жерл. — Я тоже усложняю... Год прошел, как отец отправил тебя в дом забвения. В первые дни я просто не верил. Знаешь, хотел извиниться перед тобой — за то, что испугался, что не защитил, позволил обидеть. Ходил к отцу, умолял, упрашивал тебя вернуть. А он все повторял — отослал их в деревню, все хорошо, зачем ты беспокоишься?

«Просто их ненавижу, — шептал он. — Видеть не могу этого щенка... И сучку эту не могу... понимаешь?»

Я не понимал. Для меня ты оставался братом, а «сучка» любящей мачехой, что мне заменила мать. И было больно, паршиво..., но ты жив, с тобой все в порядке, так чего уж беспокоится... я и не беспокоился.

А отец пил все больше. Уходили один за другим, не получая оплаты, слуги, и постепенно в доме остались только мы с отцом, да старый, немощный старик-привратник. Идти ему было некуда, понимаешь? Да и мне — некуда. У меня был только отец. Потому я упрямо старался оттянуть его от бутылки, пока однажды вечером не услышал: «Сдохла сучка в доме забвения. Так ей, твари, и надо!»

Вот в этот миг я как сын и умер. Устыдился такого отца, да настолько, что даже кровь в собственных жилах показалась мне отравленной, сам себе я показался отравленным. И только тогда я понял, что о некоторых вещах лучше не знать — так легче.

Знаю, что это подло. Знаю, что низко. Знаю, что недостойно архана. Но в тот миг я умирал не столько от стыда, гораздо больше — от бессилия. Знал я правду, но что я мог сделать? Я, мальчишка, у которого в этой жизни и не осталось-то никого? Пойти к главе рода... ты же знаешь нашего главу рода. Знаешь, что бы он сказал...

И я сбежал, из дома, от отца, да от себя-то не убежишь. Зашел в дешевый трактир, на лучший уже денег не хватило, и напился. В первый раз в жизни, ты же знаешь. А когда все поплыло перед глазами и стало все равно, до смеха все равно, ко мне подсел он...

— Не рано ли вам нажираться, архан?

— Не твое дело, рожанин! — с трудом отрезал я. — Убирайся!

— Я-то уберусь, а вот уберется ли со мной твоя тоска, дружок? — усмехнулся мужчина, и серые глаза его вдруг почернели, лишившись белка. А я вдруг протрезвел. В одно мгновение. Потому что видел магов, видел жрецов, но такой силы, что была у этого рожанина — никогда. Не из этого мира она, чужая, и знал бы я тогда... насколько...

— Хочешь отомстить? — спросил он.

— Хочу найти, — ответил я, сам не понимая — зачем я ему объясняюсь? И почему уже не боюсь... — Хочу вернуть брата. Но у меня ничего не осталось — ни золота, ни сил, ни возможностей. Ты не понимаешь...

— Я понимаю.

— Ничего не понимаешь! Я даже не могу войти в дом забвения. Без золота — не пустят... и брата не отдадут. О боги!

— Это такая мелочь, — сказал вдруг незнакомец. — Деньги, это мелочь. Сила — это мелочь. Власть — это мелочь. И проблемы твои — мелочь. А мелочь так легко... подарить, исправить...

— С чего это ты такой добрый? — огрызнулся я, зло посмотрев на незнакомца, но тот лишь улыбнулся.

Да улыбка та попахивала издевкой. Лучше б я тогда его послушал...

— Идем со мной, мальчик, — неожиданно сказал он. — И ты сам увидишь. Или же останешься тут и потеряешь навсегда не только брата...

— Что еще я могу потерять? — усмехнулся я.

— Например, дом, — быстро ответил тот. — Твой отец уже заложил большую часть поместий, проиграл в доме веселья. А через несколько дней от него потребуют оплаты. Чем платить-то будете, а, архан? Или ты вообразил, что глава рода поможет? Не поможет — первым делом векселя отнесли к нему. И знаешь, что он ответил? Что ему все равно. Что не вступится он за пьяницу и за сынка его не вступится, отречется. От вас уже отреклись, понимаешь? И завтра твой отец попадет в тот же дом забвения, куда и его жена. Или не в тот, какая разница? А ты... ты окажешься неприкасаемым. Знаешь, что делают со столь сладкими мальчиками, как ты, доме забвения? Хочешь, могу тебе показать прямо сейчас...

— Врешь! — шипел я, но уже тогда знал — не врет.

Есть люди, которым веришь безоговорочно, и я незнакомцу верил. Смотрел в черные, лишенные белка глаза и верил. Потому, когда он встал со скамьи, одернул темный плащ, стряхнул с него крошки, когда подал мне руку, повторив:

— Идем со мной! — я пошел.

Он помог мне подняться на второй этаж и все так же презрительно улыбался, когда меня рвало на запыленный ковер. А потом кинул раскричавшемуся прислужнику тяжелый кошелек и ковер вынесли, даже зажгли по углам отвратительно пахнущие курения, чтобы заглушить запах рвоты.

Еще больше смеялся он, когда я все как же бессильно опустился на кровать, на воняющие дешевым мылом, твердые от грязи простыни, а потом подошел, сел рядом, взял за руку и спросил... глупость спросил...

«Хочешь, я расскажу тебе сказку?»

Помню, я засмеялся. Отдернул руку и сказал:

— Ты мальчиков для ложа искал бы попроще, а? Я в такие игры не играю.

— Я тоже не играю, — ответил маг, сверкнув глазами, и я вдруг почувствовал, что не могу пошевелиться.

Знаешь, что такое — сознавать все и не быть в состоянии контролировать собственное тело? Знаешь, что такое поднимающаяся внутри паника, когда хочешь умереть и понимаешь, что не можешь? Знаешь, что такое беспомощность?

Знаешь... по глазам вижу, что знаешь, и я тогда узнал. Страх, безумный, неконтролируемый, выветрил из меня остатки вина, и я закрыл глаза, не в состоянии смотреть, как он поигрывает кинжалом, как издевающе улыбается, и вздрогнул, только на это я был еще способен, когда тонкое лезвие начало пороть ткань туники...

Я дрожал, боги, я дрожал от отвращения, и мечтал только об одном — чтобы меня вновь вывернуло наизнанку, на этот раз на незнакомца, чтобы он ушел, чтобы все закончилось... сейчас, в этот же миг. Но я ошибался, когда думал — колдуну нужно мое тело. Ему была нужна моя душа...

Он, как ты понимаешь, и не думал обращать внимания на мой страх. Он рассказывал мне сказку, пока лезвие пороло тунику. И, странно, тогда я не слушал, а теперь помню каждое слово... И голос его помню. Не забыть мне его даже после смерти, такое не забывается.

— Не сопротивляйся, — сказал маг, срезая с меня остатки одежды.

Кожа моя покрылась мурашками, стало вдруг нестерпимо холодно. И в то же время безумно жарко. От беспомощного стыда жарко.

— Чего боишься, малыш? — иронично спросил он, опрокидывая меня на кровать и переворачивая на живот.

Я попытался взвыть. Но то, что должно было быть воем, оказалось лишь мычанием. И когда пальцы незнакомца коснулись изгиба спины, нащупывая линию позвоночника, он продолжил:

— И увидел Шерен лозу. И понравилась она ему. «Хочешь жить? — спросил демон. — Знаю, что хочешь».

Он встал с кровати. Что-то щелкнуло, разнесся по комнате одурманивающий запах полыни, вновь скрипнула кровать, и холодная ладонь коснулась шеи, где заканчивалась линия волос, втирая в кожу что-то вначале холодное, а потом обжигающе горячее...

— «Моя жизнь коротка, мой господин, — ответила лоза. — Зачем мне жить? Помоги моим детям. Их всего двенадцать... они слабы и хрупки, а лес так жесток...»

Руки незнакомца скользнули вниз, осторожно размазывая мазь по лопаткам. Движения чужих пальцев были мягкими, успокаивающими, а мазь уже не обжигала, приятно грела, и пахла тяжело, сладко, а мне нестерпимо захотелось спать.

— Шерен засмеялся, и в конце дня унес он из леса в своих ладонях двенадцать хрупких ростков. «Дам вам жизнь, — сказал демон. — Но вы... вы должны давать мне силу».

Что-то острое, беспощадное, ворвалось в основание шеи, начало быстро обвиваться вокруг позвоночника, разрывая мышцы, и я вновь замычал, на этот раз от невыносимой боли... кричать я не мог. Кто бы мне позволил?