Братья

Не зверь... еще один оборотень, тот самый, и Рэми закружился по снегу, прислушиваясь, чувствуя всей шкурой, что попал в чужие земли. И уже зная, что оборотень почувствовал соперника и так легко свой лес не отдаст.

Вой повторился, на этот раз гораздо ближе. И сразу же стало жарко. Вздыбилась шерсть на затылке, пробила нервная дрожь, а мысль прийти в лес и поговорить с оборотнем вдруг показалась глупой. А что если Ленар потерял человеческий облик? Что, если он стал «звериным» оборотнем, подобному тому, что убил Рэми на границе? Тогда хочешь, не хочешь, а драться придется...

Тихо зашуршал снег, и Рэми резко отпрыгнул в сторону, чтобы встретить врага оскаленными зубами и острыми когтями, приготовиться к драке.

Но зверь нападать не спешил. Кружил вокруг, поджимая хвост, да смотрел недобро, будто пронзая взглядом. Оценивал.

А Рэми вдруг мгновенно успокоился, вместе с запахом псины уловив другой: человека. Домашнего очага, женщины. Молока и младенца.

Значит, все ж перед ним больше человек, чем зверь. Значит, понимает, значит, Рэми пришел не зря. И с этим оборотнем можно говорить: хоть и недобрым огнем горят в полумраке глаза волка, да все так же тревожно на душе, ведь перед Рэми не человек, оборотень.

«Кто ты?» — успокоился вдруг тот, другой, жадно поедая снег и оставляя темные пятна на чуть светившемся в темноте белоснежном одеяле.

«Друг», — сразу же ответил Рэми, подходя ближе и принюхиваясь.

Кровь зайчонка, сочного, молодого. Запах, что заставил зверя внутри неосознанно облизнуться, жадно сглотнуть. И в то же время почувствовать привкус тошноты — сильна в шкуре барса сила человеческого разума. Может, слишком сильна?

«Помнишь меня?» — спросил Рэми, подходя к оборотню на шаг ближе.

«Нет».

Напрягся. Не доверяет. Боится. Но не убегает — это хорошо... значит, готов к разговору, может, даже его ждал.

Рэми его понимал: изгнанники, а Ленар был изгнанником, все такие — тайно мечтают поделиться своей болью... с любым, кто захочет слушать. Рэми хотел. Ему жизненно необходимо было выслушать вот этого ободранного жизнью волка... Ленар знает очень многое, если не все.

«Помнишь, как проезжал здесь осенью отряд? — продолжил Рэми, слизывая с морды Ленара капельку крови и даже не поморщившись от характерного привкуса. Вкусно. Очень вкусно... хочется еще. Но нельзя. — Как сидел я за спиной Жерла, а ты выбежал на дорогу? Помнишь, что ты тогда говорил? Уверенный, что вас не слышат. Я слышал».

«Я знал, что ты слышишь, — заметно расслабился волк. — Как же я раньше любимца своего братишки не узнал? Рожанина Рэми...»

«Я не рожанин», — Рэми улегся на снег, не отпуская взгляда оборотня. Лежать хорошо, мягко, удобно и совсем не холодно. Уходить совсем не хочется, хочется кувыркаться в белоснежном шелке, делиться с лесом, с зимой, своим запахом. Но Рэми был слишком человеком, чтобы поддаться этому желанию надолго.

«Я пришел не за этим. Жерл мертв, и я не хочу последовать за ним».

Зашла за тучу луна, в лесу вдруг стало темно. Но, Рэми глазами кошки видел, как вздрогнул волк, как задумался, как опустил голову на огромные лапы, и моргнул, будто пытаясь смахнуть с ресниц слезу, но тотчас ответил:

«Может, оно и к лучшему... Погоди! — остановил он невольное движение Рэми. — Выслушай, осуждать потом будешь... Вам, молодым, все черное или белое, но смерть иногда бывает и спасением».

«Я слушаю...»

Вновь вышла из-за тучи луна, посеребрила снег и шерстинки на шкуре волка. И вновь стало тихо. Как в ту ночь, когда Рэми встретил Мира.

Ленар осторожно подошел, и Рэми вдруг заметил, что волк бережет правое бедро. Принюхался: так и есть, запах гнили и застаревшей раны.

«Помнишь мое имя?»

«Я помню всех, кого встретил, — ответил Рэми. — Иногда это полезно».

«Я тоже помню, — осторожно ответил волк. — Но люди ко мне были гораздо менее добры, чем к тебе, Рэми. Везунчик ты. Оборотень, но сытый, довольный, вижу, что почти счастливый... тогда как я...»

«А твой ребенок?» — осторожно поинтересовался Рэми.

«Что тебе дался мой ребенок?»

«А если дался?»

«Тебе в самом деле интересно? — в голосе Ленара послышался гнев. — Интересно, как живут оборотни в Кассии?»

«Я слушаю, — заглянул в глаза оборотня Рэми. — И, может, даже, попытаюсь помочь... скажи только — как. Или ты мне не веришь?»

«Мой брат тебе верил, — Рэми вздрогнул. — Нет, даже больше, он в тебя верил. В меня не верил, а в тебя..., но именно потому я и расскажу».

«Только поэтому?»

«Чего ты добиваешься?»

Огрызается. Злится... И Рэми продолжил, как можно мягче, незаметно успокаивая своей силой:

«Ты знаешь. В этом мире так мало хороших людей, что я не хочу терять еще одного. Тебя. Если я могу тебе чем-то помочь, я помогу. А сейчас я могу очень многое».

И ведь даже не врал. И вновь благословил свою кровь архана и влиятельность брата.

«Погоди с обещаниями до конца рассказа... — голос оборотня явственно отдавал горечью. — Может, о них пожалеешь».

Рэми молчал. Но уже знал, что пожалеет вряд ли, чтобы он не услышал. Рэми, может, и можно обмануть, но встрепенувшегося внутри Аши — нет. И нить Ленара уже скользила в тонких пальцах полубога, и Рэми уже знал, пожалуй, больше, чем Ленар был готов рассказать. Но все равно слушал. Незачем раскрывать оборотню все карты сразу.

***

«Жерл был моим сводным братом. Говорят, что его мать сама упала с лестницы и сломала себе позвоночник, но я не сильно-то верю. Думаю, что отец помог первой жене уйти за грань, а скандал замяли, но ничего не дается в этом мире даром.

Вскоре после смерти первой жены отец женился на ларийке. Подозреваю, что политический союз, помогающий примирению с Ларией, был платой за молчание дозора и платой жестокой как для моей матери, так и для моего отца.

Они ненавидели друг друга. Моя мать — тихо и безропотно. Мой отец — отрыто. И еще больше, чем мою мать, он ненавидел меня, своего сына. Называл «зверенышем»... то и дело старался оскорбить, унизить, но никогда не бил... до того дня.

Тогда мне исполнилось тринадцать, а моему братишке шестнадцать.

Мы жили в столице. Была весенняя ночь. Лунная, удушливая, какая бывает перед первой грозой. Помню, как не в силах спать, я поднялся, подошел к окну, распахнул створки. Впустил горьковатый запах черемухи, застыл у подоконника, и все смотрел и смотрел на полную луну... чувствуя, как ее свет растекается по моим жилам...

Очнулся я от пронзительного крика. Не сразу осознав, откуда крик, я почувствовал странный привкус во рту, сменившийся внезапной тошнотой... Меня вывернуло на ковер. Лишь позднее я понял, что это был за привкус. Крови.

Жерл вжался в угол, смотрел на меня расширенными от ужаса глазами и держался за плечо, а меж его пальцев сочилась кровь. Помню, как ворвался в спальню отец, схватил кочергу и заехал мне так, что потемнело в глазах.

Я сначала завыл, а лишь потом заплакал. И, знаешь, плакал я не от боли... от раскаяния. Тогда я понял — что такое ненавидеть самого себя.

***

Так я впервые стал зверем. И впервые был бит — собственный отец отходил меня так, что я семь дней не мог встать с кровати, а когда встал... оказалось, что нет у меня ни отца, ни брата, ни дома, есть только нищета и ослабевшая от голода и стыда мать. И похожая на пытку боль, когда жрецы клеймили меня знаком отверженного.

Моя мать выдержала в забытом всеми доме забвения, куда нас отправил отец, всего лунный цикл. А потом... потом тихо угасала во сне, а я сидел рядом и плакал. Все умолял не бросать меня, не сдаваться. На самом деле боялся, что останусь один.

Но моя мать всегда была слабой. Она сдалась. Теперь я понимаю, что она сдалась в первый же день после моего превращения. И уже тогда я остался сам.

Я просто застыл. Так бывает от большого горя или отчаяния, когда человеку становится все равно. Мне стало все равно. И я уже не противился ни сменяющим друг друга любителям молодых мальчиков, ни похотливым взглядам, ни долгим ночам, когда мое тело использовали, а мой разум... спал.

Я почти не ел, не пил, не дышал... когда меня оставляли в покое, я проваливался в глубокий сон и молился, чтобы оттуда не вернуться. И однажды стал столь худым и облезлым, что уже никому не был нужен.

— Этот пусть подыхает, — сказал смотритель. — Клиентам его больше не показывай.

Странно, но после этого «не показывай», я вдруг захотел жить. Я ловил тараканов и щелкал их, как семечки. Я воровал еду у более счастливых, и частенько за то бывал бит. Я ел все, до чего дотягивался, и постепенно в самом деле стал зверем... в шкуре человека.

Как сквозь сон помню последний хрип мальчишки. Такого же худого и голодного, как и я. Помню свои пальцы, что сжались на цыплячьей шее, помню проблеск разума, и ужас, продравшийся через голод. Я убил. Впервые в жизни. За маленький кусок хлеба, зачерствелого настолько, что невозможно было его разжевать... А когда меня поймали и бросили подыхать в подвал, мне было уже все равно.

— Через луну вернемся, — кинул смотритель, закрывая дверь.

Я не знаю, сколько времени я просидел в темноте. Достаточно, чтобы одуреть от голода, еще больше, от жажды. Достаточно, чтобы даже звук открывающейся двери стал казаться мне невыносимо громким.

Я возненавидел свет. Возненавидел звуки. Возненавидел спускающегося по ступеням человека, — сытого, довольного, пахнущего чистотой. Но больше всего ненавидел я смотрителя.

— Полно, архан, — сказал он. — Гадина она и есть гадина. Человеком не станет.

Тут незнакомец ударил. Не меня, смотрителя. И мне сразу же стало хорошо, как никогда раньше...

А незнакомец сел рядом и мягко сказал:

— Лен, Лен, глупый зверек. Глупый мой братишка. Уже никого не узнаешь, даже меня... Я заберу тебя домой.

И тогда я потерял сознание.

***

Жерл сдержал слово, забрал меня из дома забвения. Седмицу провалялся я в горячке, седмицу сидел рядом со мной брат, поил, кормил, обмывал, менял повязки.

Когда я очнулся, он был рядом. И далеко. Уставший, постаревший, с потухшими, безжизненными глазами, он казался чужим. И в то же время родным. Единственным... кто у меня остался...

И я плакал. Плакал горько, надрывно, плакал в подушку, не в силах посмотреть на брата, выплакивал боль, стыд... воспоминания. А Жерл, пока я плакал, молча сидел на краю кровати и теребил в ладонях какие-то листы.

— Завтра ты уедешь, — сказал он, подавая мне бумаги. — Вот акт владения поместьем. Ты уедешь и никогда не вернешься в столицу...

— Прогоняешь? Как и отец?

— Может, просто позволяю жить? — задумчиво спросил Жерл, погладив меня по щеке. — Может, просто даю тебе шанс... избавиться от проклятой крови.

— За что? — выдохнул я. — За кровь оборотня?

— Может, она не самое плохое, что в тебе может быть, — ответил брат, вставая с кровати. — Может, есть в этом мире и нечто худшее. Завтра на рассвете за тобой придут. И ты уедешь. Я так решил.