Братья

В спальне было темно, но Кадм чувствовал, Миранис не спал. Бесшумно телохранитель подошел к кровати, сел на ее край, спросил, уставившись в темноту:

— Почему не спишь?

— Ты ведь знал? — спросил принц.

— Уточни...

— О пророчестве Ниши?

Кадм выдохнул сквозь зубы, сдерживая раздражение. Промолчав еще немного, спросил:

— Потому ты ему отказал?

— Я не хочу... не хочу, чтобы вы... ты ведь понимаешь? Еще и он... зачем?

— Я все понимаю, Мир, — ответил Кадм... и тихо добавил:

— Спи. Ниша может предсказывать все, что ей угодно, но... мы тебя не оставим. Ни я, ни, думаю, Рэми. Спи, мой принц. Завтра будет новый день. И пока мы все живы.

***

В переулке было темно и безлюдно. Нависали над ними высокие заборы, убегала в темноту мостовая, и свет фонарей сюда не доходил. И хорошо, ни к чему привлекать чье-то внимание. Не то, чтобы Рэми кого-то боялся, но и объясняться в очередной раз с дозорными не улыбалось, сейчас другое было важнее...

Не получалось. Совсем. Темнота напрягала, собственное бессилье раздражало... все раздражало. То, что раньше, в миг опасности, выходило само собой, теперь выходить не спешило, и клякса перехода получилась до обидного бледной. Издевательски мигнула раз, второй, и пропала, оставив резко пахнущий, черный дым. Вот теперь бы сюда учителя! Но звать Виреса Рэми не спешил... учитель, конечно, поможет, но и вопросы станет задавать. А объясняться сейчас было опасно.

Хватит и молчаливого Лиина, который хоть вопросов не задавал, но и не помогал. Нет, хотел помочь, при этом искренне, даже порывался что-то сказать, но замолкал, наткнувшись, на, наверное, красноречивый взгляд своего архана. Но Лиин был бы не Лиином, если бы выдержал:

— Мой архан, если вам удастся, то позвольте мне пойти первым...

Щеки пыхнули жаром, и Рэми поблагодарил темноту, что не выдала его обиды.

— Даже не мечтай, — зло ответил он. — Жертвенной овечкой на другом алтаре прикидывайся, а здесь публика не та.

Злость и стыд помогли: в третий раз получилось лучше и клякса перехода вышла явственной, даже исчезать не спешила. Как и полагалось, истощала горько пахнущий, синеватый дымок и стекала на мостовую радужной, аккуратной пленкой.

Однако входить в переход Рэми не спешил: сказать по правде, побаивался. После пары неудачных попыток, увы, уверенности, что теперь все получилось, не было никакой. Но рядом был Лиин... что, явно правильно поняв причину задержки, уверенно шагнул к переходу первым.

Тихонько выругавшись, Рэми оттолкнул назойливого хариба, и вошел внутрь кляксы. Послушно мелькнула под ногами пустота, рассыпало звезды ночное небо, махнуло еловым духом, и ругаясь, Рэми по пояс утонул в пушистом снегу.

За спиной из кляксы плавно, красиво, вылетел Лиин. Осмотревшись, произнес короткое заклинание, и невидимая рука грубо выдернула Рэми из сугроба, подвесив в воздухе. Снег, такой мягкий мгновение назад, вдруг покрылся плотной, ледяной коркой, сразу же заискрившейся в лунном свете. Лиин встал на корку, проверив ее на прочность, махнул рукой, и тугой порыв ветра плавно опустил Рэми рядом с невозмутимым магом.

— Где мы, мой архан? — спросил Лиин, явно сглаживая неловкое молчание. И Рэми сразу же забыл о горьком стыде и огляделся.

Вокруг спал, перешептывался во сне лес. Рэми закрыл глаза и пустил волну силы... откликнулся на его зов, завыл тоскливо волк, мелькнула над ними сова, зашевелилась во сне и вновь заснула в дупле белка. И Рэми открыл глаза, вздохнув с облегчением: получилось.

Да, было иначе, чем в тот летний день, а все же место было правильным: та же низко склонившаяся над дорогой береза, то же ощетинившиеся гнилыми пеньками, спавшее под снегом болото по правой стороне, тот же заброшенный, забытый людьми тракт под ногами.

В последний раз Рэми здесь был вместе с Жерлом. В последний раз дрожала в дорожном песке выпущенная дозорным стрела, и стоял в нескольких шагах от них, у той ели, ободранный, жалкий оборотень. Тогда Жерл был жив, и Рэми, как когда-то в детстве сидел на коне за его спиной, слушал, как переговариваются вокруг дозорные, и понимал вдруг... что Жерл стал другим...

Надо было... надо было ему помочь. Хотя бы попытаться. Но Рэми не смог..., а теперь уже поздно.

Как давно это было? Или все же недавно? Да и жив ли теперь тот оборотень? Может, встречает брата там, за гранью? Но Жерл сказал, что помирился с братом, и Рэми очень надеялся, что все понял правильно и успел хотя бы здесь...

— Называй меня по имени, — запоздало поправил Рэми Лиина. — Мы там, где должны были быть. На счастье. И если хочешь уйти, можешь уйти, ты сам за мной увязался.

Увязался — не то слово. Чуть ли на коленях умолял остаться, отдохнуть, послушаться совета телохранителя. Но Рэми уже один раз брата послушался, и теперь половина столицы разрушена, а Жерл мертв...

Мертв. И хоть разум кричал, что надо вернуться в замок, что тут все равно ничего не найти, но интуиция все равно томила спокойствием и уверенностью. Он там, где должен быть. И в этом лесу ему не нужна охрана. Ни в каком не нужна.

— Я...

Рэми слушал хариба вполуха, вглядываясь в синие тени, расстилая вокруг магическую сеть. Там, невдалеке, заснул в сугробе глухарь... Рядом — еще один. Берлога... медведица с медвежонком. Поймавший мышь лис, предсмертный хрип зверька, и на миг замерло сердце от оглушающей волны насильственной смерти. И тут же, когда волна мягко опала — тот, кого Рэми искал.

— Я...

— Что ты? — выныривая из молчания магии поинтересовался Рэми.

Поинтересовался, а сам уже мыслями был там... в лесу... Желание. Страстное желание броситься в синие тени, нестись по свежевыпавшему снегу, почувствовать себя зверем, хотя бы этой ночью, хотя бы один раз...

Почему бы и нет? Давно перестал он считать оборотней нечистью, и объяснил же ему Ар — если его отец лариец, то и сам он, вообще-то, оборотень. И потому хотел попробовать. Хотя бы раз, в эту странную, манящую лунным светом ночь, а поддаться рвущемуся из глубины сердца, такому незнакомому желанию.

Да и послушает оборотень только оборотня.

— Я считаю, что вы... — начал за спиной Лиин.

— Ты! — быстро поправил Рэми, скидывая на серебрившийся снег мешающий теперь плащ.

—... ты поступаешь не совсем верно.

— Возможно, — усмехнулся Рэми, стягивая тунику под тронутым ужасом взглядом Лиина. — Но пока еще не поздно. Ты можешь вернуться. Перенести тебя в замок?

— Нет, — голос мага предательски дрожал, но сдаваться Лиин не спешил: когда Рэми сел на плащ и начал стягивать сапоги, рожанин, прикусив губу, бросился к нему, упал в снег на колени и принялся расстегивать сложные застежки:

— Мой архан, — едва слышно выдавил он, — я верю, вы... ты знаешь, что делаешь.

— Очень на то надеюсь, — усмехнулся Рэми, снимая штаны и обнаженный вставая на плаще.

Странно это. Мороз, а кожа холода не чует. Впитывает лунный свет, дышит им, черпает из него тепло... и поднимается внутри волна желания, сладостная, яркая...

— Мой архан, — шепчет где-то рядом Лиин, а Рэми падает на колени, чувствуя, как стягивает судорогой мышцы, как собственное тело становится мягким, податливым, похожим на кусок глины, как серебристые пальцы лунной богини мнут, меняя, ломая кости... и как радуется, ревет от восторга где-то внутри зверь...

Вот он чем говорил Арман. Вот что пытался объяснить... то буйство восторга, запахов, звуков, то нетерпение в крови, и оживший вдруг, ставший еще более родным лес.

— Рэми! — в ужасе выкрикнул Лиин.

Рэми вздрогнул и уже хотел попросить Лиина не кричать, но из горла выдавилось лишь раскатистое рычание. И Лиин, широко раскрыв глаза, медленно попятился, неловко поскользнулся, и, смешно взмахнув руками, упал на спину. Глупый человечишка. Что же ты так боишься-то? От твоего страха зверь внутри складывает уши и недовольно порыкивает..., а сейчас надо не о Лиине беспокоиться, не о его ужасе, об уносящимся в ночную тишину оборотне...

Но и оставить хариба вот так Рэми не смог. Одним прыжком оказался над распластанным на снегу Лиином, ткнул носом в плечо, зарычал еще раз, ласково, просительно...

Ты же мой маг, так почему боишься?

Разлился над лесом надрывный тоскливый вой, и Рэми поднял голову, вглядываясь в зовущее, ожившее звуками и скрипами болото. Он жадно вдыхал и не мог надышаться новыми, острыми и будоражащими запахами: горьковатым — мокрой от снега коры, грибным — гниющих осколков деревьев, талого снега — от плаща человека, запах мокрых от пота волос Лиина, смешивающийся с новым запахом — собственным. Запах влажной шерсти. Незнакомый и в то же время... странно родной.

Человек же бояться внезапно перестал. Льющийся от него страх сменился вдруг удивлением, может, даже восхищением. Рэми оторвал взгляд от болота и перевел его на Лиина. Маг улыбался. Сначала только губами, потом начал губам вторить темный, вновь безоговорочно любящий взгляд, и узкая ладонь хариба осторожно коснулась морды Рэми, скользнула вверх, погладила за ушами, упрямо вплетая пальцы в пушистую шесть на холке. Приятно. И в то же время... Что он себе позволяет?

Рэми утробно зарычал, но Лиина это почему-то не испугало.

— Это ты, мой архан? — восхищенно прошептал маг. — Ты... вижу, что ты. Красивый... зверюга, зверюга моя...

И Рэми чуть не замурлыкал, когда ему почесали за ухом, но спохватился и вовремя вспомнил, что говорить можно и иначе: «Не зарывайся, Лиин, — мысленно огрел он хариба, — я тебе не собачка. Не надо меня гладить. Ты что творишь?»

«Прости, — Лиин легко перешел на внутренний диалог. — Но никогда до сих пор я не видел снежного барса. А они, оказывается, красивы. Даже красивее, чем те статуи в спальне ва... твоего брата.»

«Барс, тотем рода отца. Надо было раньше догадаться, — Рэми мягко, стараясь не помять неожиданно хрупкого человека, отпрыгнул в сторону. — Сиди здесь, сторожи вещи. И будь внимателен — этот лес опасен. Будь добр и доживи до моего возвращения».

«Это приказ?»

«Пусть будет приказ».

«Слушаюсь, мой архан».

Рэми порядком устал от этих «да, архан», «слушаюсь, архан», и сам не мог понять, почему терпит прилипчивого мага-рожанина. Почему тащит за собой туда, куда даже брата тащить не захотел? Как Арман тащит везде этого ненавистно, прилипчивого Нара...

Рэми вздрогнул. В последний раз посмотрев на застывшего Лиина, он прыгнул на нанесенный ветром сугроб и понесся укутанному синими тенями лесу.

И захотелось вдруг, страшно захотелось, окунуть нос в только выпавший снег, поймать спящую норе мышь, вгрызться зубами в теплое тельце, наслаждаясь вкусом горячей, свежей крови... Но пришлось послушаться недремавшего внутри разума человека, остановиться на дороге, задрать морду к звездному небу и зареветь. Чтобы услышал, чтобы пришел...

И Рэми вновь застыл, пустив по лесу волну. Забилась в нору встревоженная лиса, и Рэми чувствовал ее голод, который все же приглушал животный, неприкрытый ничем ужас. Застыла в ветвях ели шустрая белка, с мягким шорохом уронила сосна снежную шапку.

Рэми вновь взревел. На этот раз сначала тихонько, оплакивая умершего так рано Жерла, а потом все громче, громче, изливая боль на посеребренный лунным светом снег. И лес, недавно полный звуков, вдруг застыл в ужасе, внимая и боясь даже дышать. И лишь где-то вдалеке, будто вторя стихшему рыку, раздался протяжный, угрожающий вой.