Братья

Остановившись, он обернулся. Казалось ему, что там, в начале дорожки, осталась его прежняя, в меру спокойная жизнь, а здесь — начались стремительные перемены. Именно здесь, на небольшой площадке, выложенной тем же мрамором, с фонтаном посредине, окруженной полуокруглым озерком. В этом забытом людьми месте... посреди столицы, посреди огромного парка. Посреди тяжелой, снежной тишины.

— Красиво... тихо, — прошептал Эдлай. — Мы часто бывали здесь с вашим отцом, Рэми. И теперь я хочу серьезно поговорить не с мальчишкой, что соблазнил мою воспитанницу, — Рэми вздрогнул, но промолчал, — а с сыном умершего друга. Сказать по правде, вообще-то я не считаюсь с чувствами других, но с вами я должен объясниться. Пройдемте...

Они подошли к бордюру, окружавшему площадку, и Рэми уставился в черную воду, которую взбивали лапами плывущие к ним утки.

— Вы так легко записали меня во враги, — продолжал Эдлай, — хотя это не совсем так. Я не хотел вам зла. Я защищал невинную воспитанницу от рожанина, не нападал на сына Алана. И, главное, не я был зачинщиком того выплеска магии, что чуть было не погубил вашу семью.

— Какой магии? — переспросил Рэми. — Говорите яснее.

— Вы не удивились, что вас никто не искал? — спросил Эдлай, вытягивая из поясной сумки кусок хлеба. Он оторвал половину, отдал ее ошеломленному Рэми. А потом начал отскубывать от своего куска небольшие крошки и кидать их уткам.

— Ни вашу мать, ни сестру. Если бы я знал, что вы живы... достал бы вас из-под земли. Да и не один я. Клан Армана слишком влиятелен и в Кассии, и в Ларии, чтобы допустить пропажи сводного брата своего главы.

Утки подплыли ближе, вылавливая из темной воды светлые кусочки хлеба. И Рэми, чтобы чем-то занять руки, подобно Эдлаю начал крошить хлеб в темную воду. Но пока пальцы были заняты краюхой, сам он внимательно слушал, не пытаясь больше ни дерзить, ни перебивать.

— Вам было шесть лет, вашей сестре всего три, когда поместье Алана... превратилось в серое озеро, погребая в себе всех, кто был тогда в здании. Двор, слуг, жену Алана с двумя детьми. Если вы когда-нибудь решитесь, я отвезу вас в то место. По приказу Армана над озером поставили плиту, а на ней — памятник. Но теперь это уже не важно...

— Сколько слуг там погибло? — выдохнул Рэми, а Эдлай усмехнулся:

— Теперь я вас узнаю, мой мальчик. Вы еще в детстве больше думали о других, чем о себе. Около двадцати. Тел мы не нашли... Это было невозможно. О, Рэми, вижу по вашим глазам, что вы жалеете тех людей.

— А если и так! — вскрикнул Рэми.

— А если так, то зря! — заметил Эдлай, бросив уткам последний кусок и отряхивая с перчаток крошки. — Для меня в этом замке было лишь четыре важных человека — семья Алана. Арман чудом остался жив. И верьте мне, я жалел и не раз, что отпустил Астрид в то проклятое поместье. Вы не понимаете, Рэми.

— Ну так объясните!

— Я не знаю, почему Астрид решила тогда исчезнуть. Но не от меня она пряталась. Даю слово архана.

Рэми промолчал, разминая оставшийся кусок хлеба в крошки и кидая их уткам. Слово архана в Кассии было свято, и Рэми знал, что Эдлай не врал. Он вообще сегодня не врал, но от этого не становилось легче. Слишком все сложно...

— Дайте мне слово, — сказал Рэми, посмотрев на Эдлая, — что не знаете имени виновника.

— Не могу, — неожиданно мягко ответил архан, и в глазах его мелькнула непонятные грусть и сожаление.

— А что можете?

— Сказать, что удар шел с Виссавии. Даю вам слово, это чистая правда.

— С клана целителей? — воскликнул Рэми. — Зачем мы Виссавии?

— Вы не знаете? — искренне удивился Эдлай. — Вы действительно не знаете? Но я не буду тем, кто вам откроет и эту тайну, простите уж, Рэми. Если повелитель этого не сделал, то и я не имею права. Я все сказал. На этом позвольте, мой друг, считать разговор законченным.

Рэми задумчиво кивнул, сживаясь с услышанным. А когда очнулся, Эдлая уже не было. Крякали утки, вылавливая из воды остатки крошек, капало с сосулек, журчало в фонтане и медленно, очень медленно до Рэми начинала доходить проклятая правда.

Эдлай прав. Все они, кто пытался сказать, правы. Не могут быть неправыми. Мать всегда ненавидела виссавийцев, всегда предостерегала против них и Рэми, и Лию. Но никогда и слова плохого не сказала о Эдлае.

Рэми резко развернулся и приказал замку перенести себя в свои покои. Он больше не хотел любоваться на природу, ему надо было подумать и собрать воедино все мысли. Эдлай всполошил душу... надо было бы поговорить с матерью, но не дают, с кем еще? С Арманом? Толку, если его заставили все забыть? С повелителем? Он не был настолько смел, чтобы требовать что-то у повелителя. С Виресом? Но знает ли правду Вирес, да и расскажет ли ее?

Рэми метался по покоям, как раненный зверь, не в силах найти ответов. Он связан с Виссавией? Боги, как и чем?

Успокойся...

«Аши, хоть ты мне скажи...»

Ты сам знаешь все ответы на свои вопросы. Ты сам заставил себя забыть. Тебе и прорывать эту плотину, я не помогу.

«Что мне делать?»

Рэми... ваш человеческий мир был для меня загадкой и ею остается. Я не знаю, что тебе делать. Никто не знает. Ты всегда и все решал сам, решишь и теперь. Ты любишь свою свободу так, как мало кто ее любит. Ты не дашь никому решить за себя. Ты всегда делаешь лишь то, что сам считаешь верным. И пусть так и остается.

«Но почему? Почему я ничего не помню... почему, мне так...»

...больно? Вот потому и не помнишь. Только твоя боль исходит от твоей ошибки. Разберись, Рэми, в себе, в других. И ты найдешь выход.

И ушел. А Рэми ударил кулаком о стену, зашипел от боли в костяшках пальцев, и, вздохнув глубоко, упал спиной на кровать, взбив волной перину. Он закрыл глаза, пытаясь успокоить бушующее внутри море, пытаясь хоть немного приоткрыть завесу воспоминаний... где он был маленький мальчиком, где он вызывал то обожание, отблеск которого светился и теперь в глазах Армана. Где он был чистым... где он был магом. Дышащим своей силой, живущей ею. Он позволил синему пламени течь по жилам, сочиться через кожу, растекаться по простыням, оставляя на белой ткани светящиеся лужицы. Он усмехнулся... вдруг поняв, что да, ему нравится... нравится быть таким. И в тот миг он почувствовал чужака.

Продолжая улыбаться, Рэми покачивался на волнах собственной силы, видел покои будто со стороны, будто через пелену полумрака. Видел бесшумную тень, пробирающуюся к его кровати, видел, как незнакомец, одетый во все черное, обнажил кинжал. Как замахнулся, и...

Рэми стремительно откатился в сторону и рванул на себя одеяло. Не удержавшись, незнакомец упал на кровать и сразу же получил локтем по спине. Хрустнул позвоночник и кто-то вскрикнул за спиной.

Не один!

Рэми выставил щит, блокируя волну магии, отчаянную, сильную. Не удержав, упал в окно, в ярком всплеске стекла вылетел наружу. Мелькнуло ярко-синее небо, удержали на миг упругие ветви, и еще не залеченное плечо рвануло болью.

— Держи наследника! — крикнули снизу. — Я блокирую этих.

И сразу же подхватили ветви, на этот раз ласково, удержали, опустили на землю к ногам Тисмена, и удивленный Рэми сел на снегу, недоуменно глядя на телохранителя. Наследник здесь, а защищают Рэми? Кстати, где Миранис? Вокруг путается в вечерних тенях парк, и тихо, лишь упруго отрывается от земли, влетает вверх, к разбитому окну, Кадм.

— Ты не поможешь ему? — тихо спросил Рэми.

— Ты не ранен? — ответил вопросом на вопрос Тисмен.

— Где Мир?

Тисмен на миг нахмурился, будто задумавшись, и вдруг ответил непонятное:

— В своих покоях. Читает. Почему спрашиваешь?

— Какого наследника ты должен держать?

Тишина. Томительная, бессмысленная. И странная усмешка в выразительных, ярко-зеленых глазах Тисмена. Он так так редко усмехается. Так редко медлит с ответом, и так редко голос его томит неуверенностью:

— А ты сам как думаешь?

Рэми не хотел думать. Не зря он не верил этим телохранителям, никому из них нельзя верить. Опять тайны. Опять недомолвки. Опять странные намеки. Не чувствуя холода в одной тонкой тунике, он развернулся и хотел уйти... подальше. Все равно куда. Но легла на плечо тонкая рука, и Тисмен тихо сказал:

— Пойдешь, когда Кадм вернется. Не раньше.

И только тогда Рэми заметил опущенный над ними щит, под которым стремительно таял снег. Потому тепло. Потому Тисмен держит его тут. Охраняет... как Мираниса?

— Я тебе не Мир.

— Я знаю.

— Тогда не останавливай меня.

— Придется, — грустно улыбнулся Тисмен. — Я не могу позволить, чтобы ты погиб. Никто из нас не может позволить. За тобой идет охота, если ты еще не понял. А мы те, кто помогает тебе выжить.

— Я не просил о помощи. Не вас. Никогда.

Тисмен устало вздохнул, и по лицу его, темном в вечернем мареве, пробежала тень недовольства. Но явно хотел что-то сказать, но в это время наверху что-то грохнуло, вновь разбилось, и окна вылетела, поломанной куклой упала в снег человеческая фигурка. И, почувствовав чужую боль, Рэми рванулся к поломанной фигурке, перевернул ее на спину, вгляделся в девичье, такое невинное лицо, и зло выдохнул, когда Тисмен вновь рванул его за плечо, себе за спину, спасая от стремительного, как молния, удара кинжалом.

— Идиот! — выдохнул он, толкнув Рэми в снег. И выскользнули из промерзшей земли корни, разметали вокруг каменную грязь, открыли желтый оскал песка и метнулись к закричавшей девчонке.

Рэми вновь рванул к ней, вновь упал в сугроб, отброшенный уверенной рукой, вновь вскочил на ноги, и... щит?

— Ты куда это собрался? — спросил стоявший по другую сторону щита Кадм. — А, Рэми?

— Пусти! — выдохнул Рэми, глядя за спину Кадма, туда, где упругие корни поднимали вверх искореженную, но еще живую девчонку. — Пусти, ей же...

— Больно? — закончил за него Кадм. — Больно, соглашусь. А ее жертвам... дай посчитаю... семерым точно больно не было? Девочка любила их помучить. Правда, тебя убила бы быстро... некогда ей. Убегать бы пришлось... М-м-м-м, Рэми?