Братья

— Неужели ты пригласил меня поиграть в камушки? — не выдержал Аши.

В резиденции бога смерти было тепло и в какой-то степени уютно. Голые стены, выполированные до зеркальной гладкости, темный камень, в прожилках которого то и дело вспыхивал огонь. Огонь... здесь везде огонь... стелется по полу, по стенам, по потолку, обнимает тонкие колонны, ластится к ступням. И такой послушный, не жалит, не опаляет... пока хозяин не прикажет.

В обширных покоях пусто. Лишь стол и два высоких кресла с низкими спинками, чтобы Аши мог опереться, но и расправить крылья. На столе — рисунок квадратов, ложатся мягко в квадраты камни... плоские, одинаковые с изнанки, темные, как ночь, с мелкими синими искорками. Темный авантюрин... Люди называют их камнями ночи, говорят, что они дарят беззаботность.

Аши так бы пригодилась теперь эта самая беззаботность. Оставлять носителя без присмотра было как-то непривычно и... страшно, наверное. А что, если больше некуда возвращаться?

Но не это страшно. Страшно то, что дороже Рэми у Аши, увы, не было никого. Арман, Арман, ну вот зачем было давать это проклятое обещание?

— А почему бы и нет? — ответил на забытый вопрос Айдэ. И на его тонких, красиво очерченных губах, заиграла издевательская улыбка.

Бог смерти скучал. Бог смерти нашел красивую игрушку. И этой игрушкой, увы, был Аши. Лучше ритуальная башня с ее цепями, чем царство смерти! Царство безумца, которому невесть что может прийти в голову.

— Эта ночь будет урожайной на души, — прошептал Айдэ, и Аши вздрогнул: урожай смерти, для людей ничего хорошего. Еще недавно ему было все равно. Но не сегодня. — Или не будет. Интересно...

— Отпусти.

— Нет, — холод в словах, яд дурного предчувствия. — Пусть твой человек справится сам. Он же этого хотел, совсем недавно, правда?

И теперь стало страшно всерьез: Айдэ никогда и ничего не говорит зря, и Рэми опять в опасности. Но. Если Аши уйдет, Арману придется вновь вернуться на цепи. И его рассудок этого не выдержит. Айдэ сломает любого, Аши-то знал.

Потому вытянул из мешочка камушек и холодно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, сказал:

— Твой ход.

Прости, Рэми, но пока ты сам. Еще немного... совсем немного. Выживи!

***

Когда он вышел из дома Гаарса, было уже темно и тихо, а морозный вечер медленно перетекал в ночную стужу. Рассыпались по небу звезды, пробирался под плащ колючий ветерок, першило в горле, и ныла, не давала о себе забыть рана. Пригревшийся пес на этот раз даже из будки не вылез, лишь тяфкнул на прощание едва слышно, а где-то в вышине пронеслась тень: сова выбралась на охоту. Рэми порадовался: звери вновь его начали чувствовать, вновь начала быть послушной сила. Надолго ли?

Довольный возвращением домой Арис уже почти вышел в калитку, когда Рэми догнали. Замерзший и уставший, Бранше погладил дернувшегося было пегаса, сжал в толстых пальцах повод и тихо сказал:

— И тебя, и принца, и Армана наемники больше не тронут, будь уверен. И ищи врагов не там. Что Гаарса выкупил, хорошо, не будут против тебя использовать, а вот в ночи тебе ходить все же не стоит. Будь осторожен.

— Я всегда осторожен, — ответил Рэми.

— И крови своей не выпирайся. Думаешь, просто так заклинателем стал? Это твоя магия так странно через нашу кровь вылезла. Так что, брат, коль превратишься, не пугайся. Ничего в этом страшного и постыдного нет. Если можешь, меня зови, ко мне беги, я сберегу. Научу, как надо.

И пошел к дому, оббивая ноги об замершие следы в песке и тихо поругиваясь. Ночь вдруг уколола холодом, Арис выскользнул в калитку, а Рэми сжал зубы, обдумывая услышанное. Еще недавно он злился на Армана, на Мираниса за их оборотничество, и впервые вдруг подумал, что и сам может быть таким. И не только он, но и Лия...

Он никогда не превращался, даже не думал раньше, что может превращаться, но зверей понимал всегда лучше других. И слух его был острее, и взгляд, и чутье. И видел в темноте так же хорошо, как и при свете, но раньше это почему-то не казалось дивным. Многое не казалось. Может, в том вина зелья матери? Или собственной гордыни и глупости, которые не хотели видеть очевидного?

Звезды, сколько сегодня звезд, ярких и таких недосягаемых. Рэми с детства выделяли, с детства растили не так, как всех. Научили читать, писать, правильно говорить. Научили думать... и не бояться архан. Значит, Жерл знал?

Все они знали... и ничего не сказали, потому что боялись Аши.

Аши, Аши, почему тебя нет, когда ты так нужен?

Вздохнув, Рэми обжегся холодным воздухом и сжал сильнее поводья. Думать об этом не хотелось. Хотелось быстрее в тепло замка, туда, где дар льется сквозь пальцы и никого это не настораживает, никому не мешает. Может, не столь и плохо быть арханом? Может, не так и плоха эта власть, просившая в руки? Вон даже Гаарса из цепей наемников вырвал. Может, Арман прав, и кровью своей надо гордиться, а не ее выпираться?

Но где этот Арман сейчас?

На морозе и в одиночестве думалось хорошо. Дремали, застыли в зимнем мареве узкие улицы, покрылись заборы тонким слоем льда. Поблескивал иней на ветвях деревьев, катился по небу, цеплялся за ветви, месяц.

Без спросу пегас свернул в узкий, заброшенный мусором переулок, пошел чуточку быстрее, будто почувствовав нетерпение хозяина. Хрустели под копытами промерзшие гнилые овощи, разбивалась корка на грязевых лужах, расчерчивали трещины «слепые» стены домов.

Нищета пахнула в лицо, выпрыгнула из-под копыт испуганной крысой, ударила вонью, заставив поднести к лицу снятую с руки перчатку. Рэми уже и забыл, какими бывают городские кварталы. Наверное, слишком быстро забыл — хорошая жизнь развращает.

— Архан! — Рэми не сразу понял, что зовут его. — Умоляю, архан.

Обернувшись, он увидел бледное в неясном свете лицо мальчишки зим так пятнадцати, окруженное забавными кудряшками. Невинный взгляд широко распахнутых глаз, полуоткрытые губы... Удивленный Рэми и очнуться не успел, как костлявые пальцы схватили повод Ариса и хриплый, явно простуженный голос прошептал:

— Помоги, архан, пожалуйста! Сестра больна, а виссавийцы помогать не хотят.

— Чем же я помогу? — тихо спросил Рэми, и душу сжало от чужого отчаяния.

Наверное, он бы помог, хотя бы попытался, но было в этом отчаянии что-то странное, будто неправильное. Страх, едкий, ядовитый, отравляющий душу сомнением. И Рэми захотелось вырвать повод Ариса из цепких ручонок и приказать пегасу расправить крылья, взмыть в усыпанное звездами небо. Но что мальчишка сделает? Без дара-то? А дара в нем не было, уж Рэми бы почувствовал.

— Я не попрошайка... кузнец я, ученик кузнеца. Купите клинок, хороший, учитель делал. Но не для рожан он, слишком уж хорош, — и не успел Рэми и слова сказать, как мальчишка достал из-за пояса, развернул тряпицу.

Блеснуло чистое лезвие в полумраке, поманило тонкой работой, и сразу забылись все вопросы и сомнения. Такой даже принцу поднести не жалко. Красивый. И не краденый. Ажур рун по рукоятке, едва ощутимый аромат чужой силы: злодею в руки не дастся, ускользнет, вернется в хозяину. Верное оружие. Славное. Может, Арману подарить, глядишь, брат обрадуется?

И пальцы сами потянулись к клинку, взять в ладонь, примерить баланс... Сколько мальчик попросит? Хватит ли оставшегося золота?

И сразу же укол, знакомый до боли, да не один. И крик внутри обманутой силы, тень перед глазами. И боль... та самая боль, что и в зале. Но там было одна тварь, одна, а тут... Рэми боялся считать. Сжался от боли и дышать боялся, когда твари устремились в мышцы, заражая знакомой до боли беспомощностью. Боги, да за это?

Встрепенулся, почувствовал беду Арис, пытался было ударить мальчишку копытами, но встал как вкопанный, укутанный чужой силой. Маг? Боже, какой же Рэми дурак! Потемнело в глазах, волной накатилась слабость, и Рэми упал с пегаса в услужливо подставленные руки. И покатился с мальчишкой по грязной улице, отбивая о мерзлый песок бока. Рвало. Долго и муторно. Перед глазами плыло, белел вдалеке неподвижный Арис, а маг что-то шептал на ухо, будто уговаривая подняться.

Уговаривая? Да жеж!

Он встал на четвереньки, держась за рвущий болью живот и выплеснул на Ариса остатки силы, сжигая, уничтожая овивавшие его путы.

«Лети. Приказываю!»

Арис посмотрел страшно, полным боли взглядом, а потом вдруг исчез, оставив мальчишку в недоумении:

— Но ты у меня никуда не исчезнешь, — сказал вдруг он.

Рэми знал, что не исчезнет: сил не хватало. Вот и все... все ли?

***

Ночь уже, а заснуть все не удавалось. Жгли слова Алкадия, дурное предчувствие, и так почему-то хотелось вернуться в замок. Арман? Что-то с Арманом? Боль скрутила, придавила в кровати, и встать казалось невыносимым. Но тихим шорохом выдернул из полузабытья шепот: «Если все сделаешь правильно, получишь долгожданную свободу. Только наслаждаться ею не станешь. Ты, увы, такой... А если не сможешь — лучше уйди за грань сразу, ибо если не уйдешь, умирать ты будешь у меня долго...»

Правильно это как? Уж точно не лежать тут. Лиин заставил себя встать с кровати, в темноте нащупал, накинул тунику, затянул дрожащими руками пояс. Чего хочет Зир? Чего хочет Алкадий? Чего хочет собственная сила, что сжалась внутри испуганным щенком и рычит на каждого, кто подходит ближе, чем на шаг?

— Боги, боги, дайте мудрости! Дайте сил... мой архан, прошу...

И не отозвалось почему-то в душе облегчение, не коснулась привычно сознания чужая сила, не ответила уверенной лаской... и тут стало страшно по-настоящему. Ибо архана Лиин чувствовал всегда, даже когда было совсем плохо, а теперь...

А теперь надо быть сильным. Еще немного, и он сделает то, что хочет Зир, и сможет вернуться к Арману. И пойти к Майку, выяснить, что случилось с арханом. А пока его место тут. Только уговаривать себя получалось совсем плохо, и билось раненной птицей внутри беспокойство, дрожали руки и пересыхало в горле.

«Лиин, спустись в подвал», — еще один зов. Тихий, ласковый. Таким ласковым Алкадий бывал редко. Значит, началось...

Он выдохнул и на миг закрыл глаза, пытаясь выдавить из себя противное беспокойство. Возвращая того безмятежного мальчика, что безропотно подчинялся учителю. И как только хватало сил притворяться? Не думать сейчас, иначе страх выплеснется наружу и долгое мучительное притворство станет напрасным.

«Иду, мой учитель», — уже спокойнее ответил Лиин. Нет смысла показывать свой страх. Нет смысла переживать. Надо выжить.

Он не был в проклятом подвале с тех пор, как в первый раз увидел лозу, и с тех пор ни единой ночи не проспал спокойно. Мучили кошмары, чудились чужие едва слышные стоны, слышался тихий скрип, когда лоза чуть шевелилась, вгоняла шипы в податливое человеческое тело. Волосы... у той жертвы были темные волосы, на концах которых собирались, слетали и разбивались о пол яркие капли... И запах... невыносимый запах свежескошенной травы, выедавший внутренности. Он никогда этого не забудет.

Он никогда не думал, что вернется в тот подвал. Но шел. Пошатываясь, боясь каждого шага, баюкая внутри надежду. Сегодня все решится. Сегодня он будет свободен. Сегодня он пойдет к кому-то из высших и будет умолять стереть проклятые воспоминания, как стирает прибой раны с песка. Ибо больше не вынесет. Ни одной лишней ночи не вынесет этих кошмаров!

Скрипели ступени, холодила ладонь чуть влажная стена, мягким светом подмигивала стоявшая в нише лампа. Лиин шел и содрогался от чужой боли и немного простоял внизу лестницы, не в силах угомонить рвущееся из груди сердце. Эта боль казалась такой... знакомой. Родной. И дар целителя плакал внутри кровавыми слезами, тянул помочь, утешить..., но Лиин не имел права помогать.

Тяжелая дверь открылась не сразу, пришлось надавить сильнее. Хлынул из щели свет, скрипнули несмазанные завесы, и первым, что Лиин увидел — обернувшийся навстречу учитель. Белая рубашка, тонкая вышивка по рукавам. Приветственная улыбка и такое довольство во взгляде, что аж страшно.

Преобразился подвал, наверняка, Кон постарался: никакой пыли, светильники густой цепью вдоль стен, тяжелый стол с вделанными в него скобами, на котором уже лежал раздетый до пояса юноша. То ли в беспамятстве, то ли в тяжелом забвении. Гибкий, как лоза, такие встречаются не так и часто. Лица, закрытого спутанными черными волосами, не разглядеть, на запястьях выглядывают из оков синие нити татуировок. Прикоснуться бы, узнать, кто сегодня будет умирать. Только вот зачем? Чтобы сильнее рвали боль и стыд?

Да и синие... Архан? Рискует Алкадий, наглеет все больше. За архана, да еще, судя по волнам силы, высшего мага, может и дозор вконец взбелениться. И все сильные роды на дыбы встать, защищая своих драгоценных магов. Но Алкадий не боится никого и ничего... может и хорошо. Давно пора его задавить, как гниду!

— Ты вовремя, — усмехнулся оказавшийся за спиной учитель.

И только сейчас Лиин увидел то, что должен был увидеть сразу: лозу, змеей свернувшуюся в ногах жертвы. Острые шипы, с которых стекало что-то густое и зеленое, вновь тот противный запах травы и страх, выедавший внутренности: на лозе взбухал, раскрывал жадные, толстые лепестки ярко-черный бутон.

— Мой учитель, — удивленно выдохнул Лиин.

— Моя лоза единственная их двенадцати детей Шерена, кто приносит потомство, — усмехнулся Алкадий. — Первый ее малыш был таким милым, таким слабеньким... я сплел из него амулет драгоценному нашему целителю судеб. Думал, когда он выжрет все силы из Мираниса... носитель Аши станет одним из нас, у него не останется выбора. Но мальчишка был слишком упрям... и росток лозы погиб. Ты, надеюсь, будешь мудрее...

— Я? — спросил Лиин, невольно пятясь к двери. — Но я...

Алкадий лишь усмехнулся, неуловимым движением оказавшись между Лиином и дверью:

— У тебя тоже нет выбора. Ты утратил его в тот миг, когда захотел стать моим учеником. Не бойся, Лиин. Ты не будешь таким бесправным дураком, как остальные. Лоза даст тебе силу, какой нет ни у одного высшего мага. Лоза даст тебе власть, равной которой тебе никогда не увидеть. Лоза сделает тебя сильным, мой ученик... Смотри!

И Лиин смотрел, не мог не смотреть. А черный бутон пух и содрогался, будто его что рвало изнутри, и лоза шипела едва слышно, но успокаивалась под лаской костлявых пальцев Алкадия. И, вслушиваясь в ласковый шепот учителя, Лиин вдруг понял, что Алкадий любит свою лозу, любит так, как пожалуй, иные любить и не способны.

— Знаешь, почему она цветет? — усмехнулся учитель. — Потому что другие думают, что лоза это проклятье. Для меня малышка — это дар. Дар моего учителя. Шерена. И для тебя будет даром, мой ученик. Уж не сомневайся. Только будь осторожен, только что рожденная, она такая слабая...

Сомнениям тут уже давно не было места. Мягко раскрылся цветок, показал нежную, алую сердцевину. Один за другим слетели на стол лепестки, и лоза содрогнулась, задрожала, и вновь успокоилась в волнах льющихся с пальцев Алкадия силы. Черный цвет магии... почему Лиин раньше не замечал, что черный?

— Ты ведь не кассиец? — вдруг понял он, с той ясностью, с какой должен был понять уже давно. — Да и татуировок у тебя на запястьях нет...

— Я не кассиец. Sherene hana, Vissavia (ненавижу тебя, Виссавия, висс.).

— Lere na, Vi (люблю тебя, Ви, висс), — ответил ему едва слышно пленник, и Алкадий вздрогнул, будто его ударили. Подошел к своей жертве, откинул от его лица волосы, прошипел:

— Откуда ты знаешь виссавийский, тварь!

«Тварь» не ответила. Пленник открыл на миг глаза, посмотрел на Алкадия мутным, полным боли, взглядом, облизнул пересохшие губы и прохрипел:

— Mare li sara, dere sha, ashe ma ne ramana li sa rene.

(Боль твоя сильна, брат мой, но даже она не спасет тебя от кары, висс.)

И вновь потерял сознание, а Лиин забыл вдруг как дышать.