Братья

За окном было хмуро и тускло. Порхал, резвился, налипал на деревья снег, быстро покрывались серой грязью улицы, и Лиин никак не мог избавиться от дурного предчувствия, что грядет нечто не совсем хорошее. Учитель был чем-то крайне доволен... и лоза его уже давно не ела. И Кон появлялся в их доме как-то слишком часто, бросал на Лиина горделивый взгляд и о чем-то шептался с учителем. О чем-то, о чем точно надо было знать..., но спрашивать напрямую Лиин боялся. Знал, что учитель сам ему скажет.

И в самом деле:

— Скоро ты станешь мне настоящим учеником.

Когда только подошел? Встал на спиной, задышал в затылок... Застыла в жилах кровь, пробежала по позвоночнику ледяная змейка, и Лиин только сейчас понял, что такое страх. Настоящий, густой и липкий, лишающий самообладания.

Он не хотел стать таким, как Алкадий... он не хотел принимать в себя лозы. Но и ослушаться Зира не мог. Армана не мог ослушаться. Своего архана, что приказал служить брату. Когда же, когда это закончится? И раньше ли, чем Лиин сойдет с ума?

— Бедный, глупый мальчик, — вновь усмешка в голосе Алкадия. — Я припас для тебя подарок. Жертву, от которой никто бы не отказался. Лучшего из лучших...

— И потому ты его убьешь?

— Не потому, — опять усмехается. — А потому что он все время портит мои планы. Раз за разом. Потому что вмешивается туда, куда ему не стоило вмешиваться. Потому что защищает того, кого не стоило бы защищать.

И стало сразу как-то легче. И дышать, и стоять вот так неподвижно: Алкадий вернулся в свое любимое кресло.

— Он хороший мальчик, но стоит между мной и моей целью. И потому, увы, должен умереть. И лучше будет, если он умрет быстро, не так ли... неопытная ветвь заберет его жизнь стремительно, почти без боли, так что радуйся, мой мальчик. И готовься. Уже этим вечером, не позднее, он сам придет.

— А Кон?

— Вновь Кон? Кон мой слуга и всегда таким и останется. Ты... ты мой любимый ученик. Разве нет?

— Да... учитель, — выдохнул Лиин, проклиная собственную слабость и предательскую дрожь в коленях.

Зачем он тут?

«Сегодня вечером все закончится», — прошелестел в глубине сознания невнятный голос, и Лиин резко выпрямился. Показалось? Дайте боги, чтобы не показалось!

И чтобы свобода пришла к нему раньше, чем учитель его сломает.

***

Все плыло в тумане и каждый вздох, каждый шаг давался с огромным трудом. Дар молчал, по телу то и дело пробегала какая-то вибрация, и в руке что-то рвало мышцы, неотвратимо двигалось вверх... к плечу.

Сидеть было невозможно. Дышать невозможно. Стоять невозможно. Ходить — еще более. Рэми не знал, куда деться от жрущей изнутри боли, как просто прожить... еще один вдох. Еще один миг. Еще немного...

Зачем?

Вопрос продрался через туман боли, вспыхнул и погас. Ответ на него пришел гораздо позднее. Сам себе он не поможет, значит... значит надо искать помощи...

Он сполз на пол, зажался в угол, слушая как сочувствующе гудит, спрашивает, что случилось, замок. Он не знал, что случилось. Знал лишь, что это было в том проклятом цветке. Иглой вонзилось в кожу, в теперь пробиралось вверх, к мозгу.

Телохранителям нельзя в таком виде показываться... будут задавать вопросы. Узнают о Жерле... может, надо, чтобы узнали. Где-то внутри грызло вредное сомнение, продиралось сквозь боль, травило душу виной и страхом, множило и без того невыносимую муку...

Жерл приготовил эту ловушку для Мираниса. Жерл знал, знал, что так будет. И опять хотел убить принца, в очередной раз. Почему?

Мир сволочь, правда, но смерти он не заслужил.

Такой смерти точно не заслужил.

Рэми медленно, боясь каждого неловкого движения, оделся. Баюкая рвущую болью руку прошел к большому, на всю стену, окну, приказал стеклу исчезнуть, и в натопленную спальню рванул морозный воздух. На миг стало легче, в голове просветлело, боль отступила на шаг, и, пользуясь передышкой, можно закрыть глаза, прислушаться, пустить по ветру нить зова и обрадоваться, до сладкой неги обрадоваться, шуму огромных крыльев. И открыв глаза прижаться к стройной белоснежной шее, запустить пальцы в пряди белой, до самой земли, гривы, заглянуть в серебристые, такие умные, глаза.

«Что, Рэми? — спросил пегас, раскинув узкие, щедро оперенные крылья. — Что же ты, мой мальчик?»

И даже это «мой мальчик» сейчас не раздражает. Он так слаб... постыдно и опасно. Как хорошо, что есть Арис... кто-то, перед кем не стыдно быть больным.

— Отнесешь меня? — тихо спросил Рэми.

«Куда только прикажешь, моя душа. Почему ты так слаб? Что с тобой сделали в этом замке? Позволь не позвать целителей... пожалуйста».

— Отнеси меня к учителю... — попросил Рэми и вздрогнул, услышав холодное: «Разве он все еще твой учитель? Зачем он тебе?»

Действительно, зачем. Ироничный взгляд из-под растрепанных волос, уродство карлика, на которое поначалу смотреть было так неприятно, какой-то странный холод внутри, тщательно скрытый от ученика пеленой магии. Ему, пожалуй, нельзя было доверять.

Но если бы колдун хотел навредить, навредил бы давно.

— Мне больше не у кого искать помощи...

«А как же Мир? Его телохранители? Как же Виссавия?»

Вопросы, как много вопросов..., но Рэми помнил, что и Миру, и телохранителям, он не нужен. Нужен Аши, его сила. И позволить им получить Аши из-за мига слабости нельзя... совсем нельзя. Хоть и молчит Аши, не отзывается. Улетел когда-то, когда так сильно нужен.

Вновь приступ боли, до кровавой рвоты. Болит голова, отказываются держать ноги, плывет, развеивается по рвущемуся в спальню ветру, ветер... и звенит едва слышно, плачет, касается мягко сознания замок.

Нет тут помощи. И быть не может.

— Сил нет, — тихо ответил Рэми, растягивая слова, стараясь говорить как можно тише, будто это усмирит рвущую тело боль. — Плохо... не спорь...

Легкий вздох у шеи, мягкий толчок в плечо, заставляющий отшагнуть назад, и точенные копыта утонули в пушистом ковре, когда пегас вошел в спальню. И Рэми с облегчением улыбнулся... с третьего раза влез на гибкую спину, вцепился непослушными пальцами в гриву и чуть закрыл глаза, переживая новую волну боли: нечто в предплечье продолжало медленно, неумолимо прогрызаться в мышцах.

— Давай же... — выдохнул Рэми, и пегас выскользнул в чистое, такое голубое и прекрасное небо. К солнцу, клонившемуся к деревьям. Уже вечер? Боги... да когда только...

— Мой архан! — позвали снизу, но Рэми даже не дрогнул.

Сил уже ни на что не было, только бы удержаться, только бы не упасть, не на Захария, который его звал.

— Не смей стрелять! — то ли приказ, то ли угроза, и раскрывается, как на ладони, внизу магический парк.

С его смешением времен года, тонкой сетью дорожек, никогда незамерзающими ручьями и ажуром мостиков. Приглаживает деревья ветерок, мелькает внизу забор, быстро, очень быстро приближается лабиринт узких улиц, и копыта Ариса бьют в мостовую, исчезают огромные белые крылья, и Рэми жмется к белоснежной гриве, когда пегас, теперь неотличимый от коня, бежит по пустынным улицам.

И как только путь находит?

Рэми не хотел знать. Все вокруг плыло, плавилось в волнах боли, люди мелькали серыми тенями, выскальзывали из-под копыт, кидали в спину проклятия... будто и без того не плохо, а Арис несся как-то странно плавно, будто боялся лишний раз потревожить всадника, и с каждый вздохом Урий был все ближе... ближе... надо еще слегка потерпеть.

Слегка... скрипнула калитка, кто-то приглушенно вскрикнул, и Рэми упал в сильные, уверенные руки верзилы, прислуживающего Урию. Вздохнул едва слышно, баюкая в сознании боль, когда его бережно пронесли в дом, уложили на узкую кровать и начали быстро и уверенно снимать одежду.

Темно... как же тут темно... и воняет как... сейчас опять вырвет...

— И где тебя угораздило-то? — спросил Урий, и Рэми с трудом разлепил глаза, сосредоточившись на одной только мысли:

— Во мне...

— Что? — сразу же насторожился учитель, и в полумраке его некрасивое лицо озарилось вдруг... тревогой?

— Рука... в руке... моя сила... не могу, не могу, помоги... убери из меня, учи...

Урий лишь выплюнул:

— Молчи! — и выхватил из-за пояса кинжал.

Острый клинок быстро вспорол ткань, цепкие, худые пальцы прошлись по левому, ближайшему к учителю, плечу, и Рэми выдавил:

— Не то!

Что-то внутри, будто почувствовав опасность, начало двигаться быстрее, боль стала невыносимой. Рэми застонал, выгибаясь, и вновь треснула ткань, а кинжал неловко надорвал кожу.

— Держи, чтоб не дергался! — приказал Урий. — Кричи, малыш, легче будет! Вижу его... вижу! Сейчас помогу.

Помогу? Рэми закричал, рванулся в руках верзилы, но не смог двинуться и на волос: держал слуга крепко. И кинжал острым жалом ворвался в кожу, разрезал мышцы. Рэми вновь дернулся и закричал так, как никогда не кричал. Урий выругался, поддел кончиком кинжала, что-то упругое, гибкое, и в то же миг боль стала почти выносимой, а дар хлынул во все стороны радужными брызгами и осел, наткнувшись на щит учителя.

— Осторожнее, Рэми, со своей силой, — выругался Урий и схватил со стола чашу, прикрывая что-то шевелящееся на полу.

Приказал верзиле следить, а сам провел кончиками пальцев по ране на плече, успокаивая кровь, прошептал едва слышно:

— Хорошо, Рэми, теперь все хорошо. Вылечить не вылечу, сам понимаешь, не целитель я, — прошептал он. — Большего не сделаю. Сейчас наложу мазь и перевяжу..., а потом расскажешь, где ты эту дрянь подцепил.

— Неважно, где, — огрызнулся Рэми, наслаждаясь каждым вдохом.

Плечо рвало болью, может, и продолжит рвать, ведь лечить Рэми некому, но это все пройдет. Точно пройдет. Теперь уж точно...

Главное, чтобы Арман не узнал.

— Что это? — тихо спросил он.

— Что бы не было, слишком опасно, чтобы жить, — ответил колдун и чаша вдруг вспыхнула алым пламенем, а из-под нее раздался пронзительный, тонкий визг. Но вскоре смолк и он. Убрался по знаку Урия верзила, имени которого Рэми никогда и не знал. Да и знать не хотел. А Рэми сел на кровати, с грустью глядя на уничтоженную тунику и прошептал:

— Зачем?

— Ты сюда совсем уж слабым пришел. Если такого сильного мага как ты блокировало, то что бы стало со мной? Я ведь слабее тебя, Рэми, гораздо слабее, не думаю, что кто-то в Кассии будет столь же сильный, что и ты, не считая телохранителей и повелителя с наследником. Ты зачем от них сбежал?

Рэми сжал зубы, гадая, сказать или нет. Но кому-то надо было сказать. Сомнения рвали голову изнутри, душили, сжимали горло холодной рукой. Рэми запутался. А как распутаться уже не совсем и знал.

Рэми прикусил губу, поджав в груди колени и сказал:

— Они хотят моей свободы. Моих крыльев. А я этого отдать не могу. Если только...

— Если только не почувствуешь, что им равен, — засмеялся Урий. — Дело только в этом? В твоей проклятой гордости, в твоем стремлении к свободе? Бедный Гаарс, он даже не знал, что...

— ... надо мной не властен.

— А у Армана и повелителя все всерьез, не так ли? Они-то тебя приструнить сумеют, и тут даже твоя сила не поможет. Они тоже маги, равные, сильные. Ты почувствовал поводок, потому и бесишься теперь? — Рэми отвернулся, понимая, что учитель, увы, прав. Но клетку... не мог терпеть. — Брось, Рэми. Они тебе не враги, ты еще не знаешь, что такое твой настоящий враг. А когда твой враг поймет, что ты жив... спасение твое будет только рядом с принцем или в Виссавии.

— Что ты ко мне прицепился с этой Виссавией? — вспылил Рэми.

Урий лишь засмеялся и ответил:

— Я к тебе цепляюсь меньше всего. Вижу, ты пришел в себя, мой мальчик? Теперь уходи. И больше не возвращайся. Будет лучше, если и в нижний город ты больше никогда не вернешься, здесь для тебя стало опасно. Это не твое место, и пора уже с этим смириться.

— Кому я нужен?

— А кто нужен? Принц? Из него бы эту гадость вытянули сразу... значит, нужен был ты. Именно ты. Значит, тот, кто тебя достал, знал, что ты вылезешь из замка. И пойдешь ко мне. Удивляюсь, что ты дошел, не удивлюсь, если тебя ждут возле моего дома. Значит, лучше тебе сейчас быть тут, а не там. Так что давай. Выпей зелье и вали под сень брата, под защиту его рода, боевых магов. Если хочешь жить.

Жить Рэми очень хотел, только не верил, что на него охотились. Надо вернуться в замок, надо все обдумать. Спокойно.

После магии зелья стало дышаться легче, туго перевязанная рука перестала тянуть болью. Нашлась и туника. Правда, потертая, неизвестного цвета, с плеча того же верзилы, слишком свободная, но свежестиранная. Рэми скрепил ее поясом, посмотрел на учителя и понял вдруг, что да, Урий прав. Тут ему быть не стоит.

И доверять былому, увы, учителю, пожалуй, не стоит.