Братья

Вечерело. Крупными хлопьями падал за окнами снег, а слуги доносили, что гости страшно недовольны... на улице холодно, к холоду они не привыкли, а их огромные черви, лираны, мерзли в «плохонатопленных» помещениях. Замок слушал, огонь ревел в печах, слуги обливались потом в покоях гостей, а послы, наконец-то, согрелись. И успокоились. И начали готовиться к церемонии: чистить кольца своим проклятым червям, смазывать их панцири какой-то невыносимо воняющей грязью.

Замок был в ужасе, не в силах угодить гостям, слуги подходили к послам только под страхом порки, женщин им даже не показывали, на всякий случай, прислуживали осторожно, боясь вызвать недовольство.

И как-то понемногу обходилось... гости оказались крайне вежливыми, спокойными и улыбчивыми. Мало говорили, на женщин не заглядывались, из покоев не вылезали, будто боялись мороза.

Хариб уложил принцу волосы, убрал их под обруч, слегка надавил на низ подбородка, молча попросив поднять голову. И ловкими, осторожными движениями начал разрисовывать лицо тонкой сеткой рун.

«Провались эта встреча, — мысленно, чтобы не двигать челюстью и не мешать харибу, сказал Мир. — И что это отцу приспичило меня везде тягать!»

— Сам просил больше власти, — меланхолично ответил Лерин. — Теперь не жалуйся.

Сам-то телохранитель уже давно был готов к церемонии. Даже на дежурство явился при полном параде: в синих одеждах, с разрисованным лицом, с ярко светившейся на лбу руной, символом телохранителя. С последней мог бы и подождать, но Лерину страсть как надо показать, что шутки с послами плохи. Миранис и сам знал, что плохи, что вечер будет скучным, и что туда лучше не появляться. И без него бы послы обошлись!

«Власть? Ты издеваешься? Это власть? Шута из меня делают, куклу разряженную! Опять до ночи изображать красивую статую. И для кого? Для каких-то варваров?»

— Нам нужен союз с Самалом, уж ты-то знаешь.

Миранис ой как знал. Торговля, редкие пряности, золото, которого в песках было так много. И, что самое главное: кровь этих проклятых червей. Пара капель в питье, и дар возрастал на целые сутки... опасная и дорогая до жути. А в казне так мало золота...

Кадм, до этого погруженный в чтение какой-то книги, спокойно перевернул страницу и ответил:

— Скучно там не будет. Рэми напросился на церемонию.

Миранис вздрогнул, и кисточка прошлась где не надо, испортив идеальный рисунок. Принц остановил руку бросившегося поправлять хариба и облегченно прикрыл глаза. Значит, никуда мальчишка не делся. Вернулся. Что же, хорошо... им давно надо поговорить.

— Рэми в замке? — переспросил Лерин.

— Да.

— И будет на церемонии?

— Да.

— Хоть какое-то развлечение, — улыбнулся принц, позволяя харибу заняться рунами.

И до самого выхода раздражаться даже и не думал.

***

— Ты ведь не надеешься, что выйдешь отсюда, правда?

МУка в крови... темнота, а в ней тихое дыхание бога смерти, которое казалось громче биения крови в ушах... кровь, сколько же крови! Ее запах витал вокруг, врезался в ноздри, будил внутри рычание загнанного в угол зверя. Но Арман не мог перевоплотиться, сил не хватало: боль, сильная, на грани выдержки, выжрала до последней капли. И она тянулась, тянулась, обжигая собственной беспомощностью, убивая бьющуюся в агонии гордость.

Он не поддастся! Он не обрадует Айдэ стонами!

— Ну же, мой хороший, покажи какой ты в другой ипостаси. В мои руки попадает так немного оборотней...

Арман не слушал... сжимая зубы до скрежета, он смотрел в темноту и старался не шевелиться... при каждом движении сильнее врезались в тело шипы на удерживающих его цепях... рвали мышцы, добираясь до костей, и кровь сочилась, сочилась по коже... множа и без того бесконечную муку. Когда, когда же это прекратится?

Сколько уже? День, час? Сколько осталось? Выдержит ли он, сумеет ли выдержать?

— Эрр... — выдохнул Арман имя брата, единственное, что его держало. Эрру он нужен...

— Нужен ли? — прошептало на ухо коварное божество. И щиты тут не помогали: Айдэ считывал душу как в открытой книге, ловил каждую слабость, и издевался... уже столько времени издевался!

Тьму разрезал свист бича, провел по коже огненную дорожку, и Арман почувствовал вдруг, что цепи перестали удерживать, и он летит, летит... разбиваясь о камень пола, а шею его стягивает холодный обруч.

— Зверь! Хочу увидеть зверя! — прошептал Айдэ. — Или я продолжу...

Арман взвыл. Рванулся из человеческой шкуры, и весь мир растворился в ярости ненависти. Он знал, где Айдэ, даже в темноте знал, метнулся к нему и задохнулся, когда напряглась тонкая цепь, захлестнула шею, лишая дыхания. И взвыл, почуяв иной запах: знакомый и успокаивающий, и ринулся на этот запах, зарылся носом в пахнущие едва уловимой горечью одежды и зарычал ласково, когда его холки коснулась тонкая холодная ладонь.

— Зачем? — тихо спросил знакомый до боли и незнакомый голос. — Зачем ты лишаешь его разума? Он твой всего на пару дней. И он нужен там, нужен разумный.

— Он глупец, раздающий глупые обещания. Как и все люди. А мне скучно.

— Дядя...

Голос был мягким, но с нотками укора. Израненный, ничего не понимающий от боли Арман уткнулся носом в ласковые ладони, упал у ног незнакомца, укрывшего его крыльями, и тихонько взвыл, услышав:

— Но ты же пришел, Аши. Значит, оно того стоило. Нам давно пора поговорить, племянник.

Аши? Из горла вырвалось рычание, Арман дернулся было из ласкового плена, но куда там! Полубог был силен, давил волю так, как не удавалось подавить богу смерти, шептал на ухо:

— Не зли его. Не отдаляйся от меня. Ты еще не понял, что это опасно, даже для меня опасно.

«Ты оставил Эрра!»

— Твой брат в замке. Под присмотром телохранителей. Кто присмотрит за тобой? И что сделает Эрр, узнав, во что ты вляпался? Или ты решил, что я просто так тебя хранил все эти годы? Он тебя не помнит, да, но, изрежет душу в клочья, если позволишь себя убить...

— И окунет ваш мир во тьму, — вмешался Айдэ. — Было бы интересно. Великий целитель, любимое дитя богини с руками по локоть в крови. Останься со мной, Аши. И эти несколько дней твоему другу не придется страдать, а мы поговорим, дитя мое. Нам давно пора поговорить, не находишь?

Другу? Медленно поднялись крылья, и Арман вдруг понял, что все вокруг изменилось. Рассеялась куда-то тьма, засветились мягким, сероватым светом ускользающие вверх ярко-черные колонны, рассыпалось над ним звездное, такое красивое и бездонное небо, а из-под лап Армана убегала к высоким ступеням черная ковровая дорожка. По обе стороны от дорожки пола не было. Было все такое же звездное небо и все те колонны, уходящие куда-то далеко вниз. Много-много колон, сколько взгляда хватает.

Это нереально. И жутко в своей нереальности и алогичности. Царство Айдэ, где не действовали никакие законы. Его обитель, откуда не сбежать никому.

За ступенями — широкая площадка, а на ней — высокий трон без спинки. И на троне...

Арман вдруг понял, что дрожит, и почувствовал, как на холку вновь легла тонкая ладонь. На троне сидел Айдэ. В черных одеждах, казалось, поглощающих тьму, с высоко поднятой головой, с четкими, будто вырезанными из камня чертами лица, он был прекрасен, как не может быть прекрасен ни один человек. И раскосые глаза его горели тьмой, поглощающей и безумной... вовсе не дарующей покой и забвение.

Смерть отвратительна. И прекрасна.

— Зачем я тебе, дядя? — спросил за спиной Аши.

— Мне скучно за гранью.

— Ты всегда можешь пойти к своим сестрам и братьям. Я не принадлежу к миру богов. Вы сами так решили.

— Ну, ну, малыш, ты же знаешь, что это неправда. Так решил Единый, после того, как ты и твои братья наводнили мои чертоги душами... это было горячее время. И если ты сейчас оплошаешь, боюсь, все повторится. Впрочем...

Он оказался вдруг рядом, дохнул смертельным холодом, лизнул душу незнакомым, столь постыдным страхом. Обошел Аши, шепнул ему на ухо:

— Дитя мое. Несколько дней назад я думал, что ты предашь, наконец, своего Нэскэ и будешь мой. Только мой. Прекрасный мальчик, почему же ты в последний момент не решился? Разве я не дал бы тебе все, чего ты хотел... никакой ритуальной башни, никаких страданий, никаких людишек...

— Ты сам сказал, что я им нужен.

— Нужен. Но, мой друг, разве это наши с тобой хлопоты? Пусть люди сражаются дальше сами. Мы — отверженные, мы за пределами жизни и справедливости. Так зачем сопротивляться? Скажи только слово, одно слово, и я заберу тебя к себе.

— У тебя есть мой брат...

— Твой брат... — смерть опять оказался на троне, скучающий, но все еще грозный. И дышать сразу стало легче. — Твой брат хорош... и его сила подобна моей..., но он сломлен. А ты сильный. Пока еще сильный... Идем. И собачку с собой забери. Впрочем, ничего интересного в этих зверях.

Айдэ взмахнул рукой, и Арман поднялся с ковра уже человеком. Темные одежды, из какой-то странной ткани, будто свитые из тумана, излеченное полностью, полное сил тело. За что же такая милость, в которую Арман уже не верил?

— Смерть всех ломает, — успокоил Аши. — Он умеет и знает как.

— Да и ты не лучше, — усмехнулся Айдэ, вновь поднимаясь с трона и вновь оказываясь так опасно близко. — Потому я тебя и люблю, то, как ты умеешь карать...

— Люди научили меня милосердию. Он научил.

— Люди как змей, что кусает собственный хвост. Гнилые и бессмысленные. О каком милосердии ты говоришь? Разве они это заслуживают? Разве все они этого заслуживают? А ты, Арман, что об этом думаешь? Что бы сказали твои дозорные, твои друзья, узнав, что ты оборотень? Что ты проклятый? А? И чем же ты провинился, что должен прятаться?

— Перед тобой я тоже ни в чем не провинился, а ты со мной игрался как с безмозглой игрушкой, — спокойно ответил Арман.

Айдэ лишь усмехнулся, показавшись вдруг таким... человечным. Безопасным. Только зверь внутри все еще рычал, сложил уши, и его волнение не позволяло Арману расслабляться ни на биение сердца. Никогда не знаешь, что бог смерти захочет сделать в следующий миг, никогда не знаешь, когда ему надоест дерзость смертного. Никогда не знаешь, когда ему расхочется играться. Арман не хотел знать. Но и пресмыкаться даже перед Айдэ не намеревался. Даже охваченный болью об этом и не думал.

— Аши, Аши, теперь вижу, что ты нашел в этих братьях, если Эррэмиэль такой же строптивый, как его старший братишка, то это очень интересно. Жду не дождусь, когда вы оба окажетесь в моей власти.

— Дядя, прекрати с нами заигрывать, — ответил Аши, и Арман обернулся, вздрогнув.