Братья

Астэл не мог привыкнуть к новой школе и к новым товарищам. Его не обижали, нет, но маленький архан чувствовал, что его боялись все, даже учителя. Чувствовал, что ему слово против бояться сказать, что все шепчутся за спиной, говорят о покровительстве... какое покровительство-то? Кадм, обещавший так многое, куда-то пропал. Только высылал золото, оплачивал все: одежду, еду, внимательных учителей. Дарил невидимую защиту. Но Астэлу этого было так мало...

Он помнил все. Как его заставили отойти в тень и вселили в его тело душу другого мальчика, как телохранитель относился к тому, другому. С какой заботой, какой Астэл не знал никогда. Как Кадм ловил каждый жест ученика, каждое слово, как окружал вниманием... почему Астэл не мог остаться в замке? Почему не мог стать учеником телохранителя? Почему о нем никто не заботился... почему он не был никому нужен? Потому что его дар был меньше, чем дар Рэми? Это нечестно. Дар не выбирают, его дают боги. Родителей тоже не выбирают... у всех детей они есть, а у Астэла...

Почему его все так боятся? Стоит только огорчиться, как сразу просят не писать телохранителю, будто Астэл когда-то ему писал. Он и писать-то еще толком не умел, жаловаться тоже. Да и на что жаловаться-то? И кому? Кадму он не нужен. Может быть... может быть тому, другому? Но было страшно. Астэл знал, что как сейчас это еще неплохо. Что бывает гораздо хуже. Откуда знал, он не помнил, все, что было до встречи с Кадмом расплывалось в тумане. Остался лишь привкус страха и горечь, за которую Астэла называли «слишком взрослым». Разве можно быть слишком взрослым?

В тот день солнце золотило верхушки деревьев, и было так холодно... Астэл влетел в здание школы, поклонился встреченному в коридоре учителю и побежал наверх, в тепло собственной комнаты. Другие ученики завидовали, ведь мало кому родители могли оплатить целую комнату... мало у кого топили так тщательно, как у Астэла, мало кому доставляли вкусные сладости и столь редкие зимой заморские фрукты. Мало у кого было столько мягкой, теплой одежды, и белье на кровати было таким тонким, пахло жасмином. И мало кому позволяли держать в покоях собственного маленького щеночка, беленького, пушистого, такого забавного. Снежок, называл его Астэл. И это был самый дорогой из присланных телохранителем подарков.

Снежок встретил довольным тяфканьем, бросился в ноги, махая пушистым хвостом, только Астэлу было совсем не до него. Недолгое счастье схлынуло, как набежавшая на берег волна, оставляя за собой песок страха: перед Астэлом стояла...

— Мама? — голос дрожал, ноги не держали. Астэл плохо помнил маму, но одно знал точно: она плохая, очень плохая. И нельзя, совсем нельзя с ней разговаривать.

— Здравствуй сынок, — прошептала мама, и Астэл попятился к двери. — Совсем не узнаешь? Не поможешь мамочке? Ты ведь хорошо, вижу устроился, твой опекун тебе все дает, что только захочешь, а маму совсем забыл, мама прислуживать должна?

— Уходи! — выкрикнул Астэл. — Пожалуйста!

— Ну, ну, малыш, давай все же договоримся.

Астэл промолчал, зажмуриваясь. Откуда-то он знал, что надо слушать и не возражать. Но и знал, что как раньше не будет. Просто. Не будет.

«Если увидишь мать, не возражай. Не зови на помощь. Подожди, пока она уйдет и иди ко мне, слышишь?»

Кадм не поможет, так Рэми точно. Астэл это знал. И даже не возразил, когда мама сняла с его запястья золотой браслет. У Кадма много. Не сопротивляться...

***

Аланна одним жестом задернула шторы и упала перед окном на колени. В полумраке думалось легче, дышалось легче... не так были заметны предательские слезы на щеках. Гордость... столько лет пестованная гордость арханы, куда же ты делась-то?

Она плакала и плакала, мяла в пальцах проклятую записку и не могла успокоиться.

Он просил ждать, в холодном, странном последнем письме. Писал, что это ненадолго, а потом пропал. И, сказать по правде, где-то в глубине души клубился страх, что Рэми забыл, оставил. И Аланна давила, давила в себе этот страх... надо верить. Ему верить, себе. Но это так сложно...

Ведь время свадебной церемонии неумолимо близилось, а он не отзывался... до сегодняшнего дня.

И получив эту странную записку, Аланна глазам своим не поверила. Просит о встрече тут, в замке? Но...

Слезы счастья по щекам, душащие рыдания, которых так и не унять. Выходящий наружу страх.

Увидеться в замке? Пусть. Где угодно. Когда угодно. Лишь бы помнил, лишь бы не бросал. Лишь бы хоть раз увидеть его лицо, услышать бархатный голос, почувствовать крепость его объятий.

Она скучала... видят боги, скучала. Не жила в этой проклятой разлуке, выживала. И теперь...

Боги... никогда ничего она не ждала, как этого заката. Никогда не молила так горячо, как сегодня, чтобы солнце село чуточку раньше, хотя бы на миг, хотя бы на биение сердца! Никогда еще не чувствовала себя такой глупо беспомощной и бессильной... никогда еще не дрожала от предвкушения, желания и... страха.

Что, если он скажет, что все? Что больше ничего не будет? И придется забыть друг друга? Боги, что если...

— Ты мне обещал... — выдохнула он Варнасу.

Обещал, — ответило коварное божество. — Но не обольщайся. Я не властен над его чувствами. Если он не захочет с тобой быть...

— Зачем ты меня мучаешь?

Чтобы ты поняла. И оценила, что он тебе дает.

Разве она не ценит? И так страшно, до смерти, боится потерять...

Она пришла в ту беседку задолго до назначенного срока. Мерзла на холодном ветру, вглядывалась в темные воды озера и мысленно просила поторопиться. Эта мука ожидания была невыносимой и каждое мгновение растягивалось, растягивалось в мучительную вечность.

Рэми пришел задолго до рассвета, когда снег только-только начал окрашиваться красным. Она даже не слышала его шагов, не заметила, как он оказался рядом. Просто вдруг кто-то мягко обнял сзади за талию, шепнул едва слышно на ухо:

— Скучала, сердечко мое?

И Аланна развернулась, утонула в его в объятиях, уткнулась носом в его плащ, вдыхая полной грудью его запах. И ушло все: страхи, сомнения, слезы, прошлое. Уплыло на теплых волнах спокойствия... Рэми рядом. Никуда не спешит, никуда не уходит. Отстраняет аккуратно... поцелуями иссушает уже иссякшие слезы, целует нежно в губы. И уже не помня себя, она отвечает...

А потом холод сменяется теплом, вечерний свет полумраком, а магический парк — незнакомой спальней, но Аланна не удивляется ничему, не видит ничего. Тонет в его объятиях, сама выходит из плена упавшего к ногам верхнего платья, отвечает на требовательные поцелуи и плывет на волнах счастья. И уже не важно, что это за спальня, чья это кровать, важно лишь то, что он рядом. Родной и ласковый. Далекий и такой непостижимо близкий... он, никто другой, обнимает ее спину, нежит, целует в плечо. Скользит ладонями по груди, по животу, ниже, ласкает уверенными движениями. Как же мучительна эта сладость... как же приятна эта беспомощность!

Тихий стон, наверное, ее... Мягкий толчок, в спину. Прохладное прикосновение простыней к коленям... и его руки на талии, на животе, такие теплые... Ласковый полумрак, белизна постели, его дыхание на плечах, позвоночнике, тихий смех, когда Аланна уже не может терпеть, выгибается как кошка, тянется к простыням плечами и вновь стонет, едва слышно, протяжно... когда его пальцы разбирают ее волосы по прядям, пускают их мягким покрывалом по плечам, когда жжет сзади шею мягкий поцелуй.

Никогда так еще не было... стыдно и сладко.

И вновь стон, беспомощность, и вновь его ласковый смех, и вновь его победа, да как же приятно ему проиграть! Горячее дыхание меж лопаток, прикосновение поцелуем к руке, мимолетное, нежное, и шелест теперь его одежды и нетерпение, отзывающееся сладостной дрожью.

Не вытерпеть же! Утонуть в горячих волнах и вновь выплыть. Не поверить, что его пальцы вновь скользят по животу, ниже, еще ниже и... стон, протяжный, сладостный. Дрожь, когда он заставляет ее слегка раздвинуть колени, и отзывающее стыдом и радостью понимание, что еще немного и...

— Сладкая, — шепчет он на ухо.

Слетает в губ родное имя, путаются, стелятся по подушке волосы, и больше нет ее, его, есть они. Синхронные движения, одно дыхание на двоих, бешенное биение сердца на его ладонях. И мир куда-то уходит, нет этого мира!

— Нет, — шепчет Аланна, когда он отстраняется, вновь становится далеким. Невыносимо!

А Рэми опять смеется, коварный, переворачивает ее на спину и накрывает своей тяжестью. Скользнуть пальцами по его спине, почувствовать влагу его пота, мягкий перекат мышц, обнять крепко, еще крепче, чтобы не ушел, даже не вздумал уходить и вновь засмеяться, радостно, безумно, рвануться навстречу властному толчку его бедер.

Они вместе. Верится и не верится. Его губам, напряженным мышцам, его поцелуям. Его глубокому взгляду и едва слышным словам на ухо. Его прерывистому, горячему дыханию, своим стонам. Своему огню и желанию расплавиться в его объятиях. Его ладоням на бедрах и их единению. Яркой вспышке перед глазами и такому странному, неземному покою, когда не хочется уже ничего, только вот так лежать, успокаиваться на его груди. И его мягкому:

— Спи. Нам больше некуда спешить.

Разве можно не поверить... когда его сердце успокаивается под ее ладонью, когда дыхание его, недавно прерывистое, становится спокойным, когда его руки все так же обнимают крепко, держат и не отпускают, и сон уносит на ласковых волнах. Спокойный и безмятежный.

Они никуда не должны уходить? Наверное, не должны. Разве это важно? Никому в жизни не верила она так, как верила Рэми.