Братья

Больше всего Рэми не любил неопределенности, потому эти три дня показались ему вечностью. Его окружили заботой, каждое его желание выполняли, стоило лишь заикнуться, но забота была такой странной... походила на клетку. Стоило выйти из предоставленной спальни, как сразу начинали ощущаться чужие взгляды: ненавязчивые, но не отпускающие ни на миг, будто кто-то боялся, что он что-то сделает не так или куда-то влипнет.

Унизительно! Рэми не привык к постоянному наблюдению, в этом замке от чужих взглядов можно было спрятаться только в своей спальне.

Встреченные в коридорах слуги кланялись чуть не до земли, как и, странное дело, дозорные и часовые. Рэми пропускали везде, и лишь когда он попытался выйти из дома, дорогу ему преградили и вежливо, спокойно попросили вернуться.

Интересно, что было бы, если бы он отказался? Его остановили бы? Эти остановили? Мага?

Смешно!

Но и нападать на слабейших было... стыдно, наверное. Да и не было же в глазах дозорных ни капли страха, лишь какая-то странная уверенность, что Рэми послушается и вернется. Рэми послушался и вернулся. Проклиная Армана, который его тут оставил.

Захарий несколько раз просил о встрече, но Рэми каждый раз отказывался. По мелочам: не было настроения, хотелось отдохнуть, и прочее. Странное дело, проходило. От него отвязывались и некоторое время не беспокоили. Его... слушали? Это было странно и непривычно.

И все бы, наверное, даже устроило, только зачем следят так усердно? Боятся, что сбежит? Даже мысли не было. Вернее, были бы... если бы не данное Арману слово.

Рэми не знал, зачем дал это проклятое слово. Не знал, зачем его упрямо держал, оставаясь в этом проклятом замке. Просто как можно чаще приходил под тем же ненавязчивым присмотром на один из балконов, гладил лебединую шею Ариса, любовался на далекие, укутанные снегом, горы, и шептал Арису в гриву:

— Ты понимаешь, зачем все это?

Арис молчал... но понимал. Рэми видел тень этого понимания в серебристых глазах, чувствовал в окружавшей крылатого друга тревоге, и вздыхал едва слышно, возвращаясь в свои покои. И как же завидовал этим прекрасным белоснежным крыльям пегаса...

Но взять Рэми покататься Арис отказался. Объяснил, что если он это сделает, к Рэми его больше не подпустят. Вот она, их долбанная забота!

Он не хотел есть. Не мог, кусок в горло не лез. Он читал, целыми днями, поглощал книжки одну за другой, пытаясь убить так тянущееся в бесконечность время. Он мерил проклятую спальню шагами и старался не замечать тревоги в глазах Захария.

Мой архан, чем мы тебе не угодили? Что еще мы можем сделать?

Немой вопрос, на который у Рэми не было ответа. Тревога сжигала душу днем и ночью, хотя зов Мираниса утих, стал едва слышимым, но от этого не перестал быть менее приставучим. Аши почти не отзывался, и его молчание давило на душу еще одной пустотой. Так хотелось просто с кем-то поговорить. Услышать, чего они от него хотят... и чтобы не мучили эти проклятые кошмары... душащие и безжалостные, пропитанные чужой кровью и чужой болью. А еще виной и страхом, которые не отпускали и днем. Спать он теперь не мог. Задыхался и не находил выхода... к кому идти, кому теперь верить?

И только когда увидел Армана, понял вдруг, кого на самом деле ждал все эти дни... Арману он верил всегда. Безоговорочно. Хоть и сам не знал почему. Только... слова все равно застряли на губах, и подняла голову неугомонная гордость.

Арман чуть было его не убил. Осудил вот так запросто, не разобравшись, чуть не задушил словами, а теперь хочет поговорить?

Есть ли смысл в этом разговоре? Могут ли они понять друг друга, как поняли тем странным зимним вечером, после битвы с Алкадием. Когда Арман поверил, понял, отпустил, и на душе стало вдруг так спокойно от этого понимания. Что изменилось? Куда все это ушло? Почему травит душу холодный, пронзающий в самое сердце голос и вина... это проклятая вина, которую Арман одним словом успокоил и, позднее, сам же разбудил...

Рэми выбрал свою жизнь вместо жизни своего сына.

Рэми чуть было не убил Мираниса...

Убил и чуть было не убил, страшные слова, от которых не хотелось дышать.

Виноват. Во всем виноват. И о чем им говорить? Словами ничего не изменишь.

— Поешь со мной? — улыбнулся вдруг Арман.

Тепло так улыбнулся, искренне, улыбкой, которой Рэми никогда у него не видел. Даже не думал, что Арман умеет так улыбаться. И по груди вдруг разлилось на миг ласковое тепло, и подумалось вдруг, что Арман может быть жестоким, но никогда не был и не будет подлым. Не предаст и не ударит в спину, так что и опасаться его незачем.

Рэми коротко кивнул и пошел за Арманом, хотя есть совсем не хотелось. Живот сковывало болью и казалось, что все вокруг пропиталось запахом крови.

Кровь на руках. Кровь во снах. Чужая кровь, чужая боль. И своя вина.

Арман открыл неприметную в стене дверь, и пропустил Рэми вперед, все так же странно, несколько грустно улыбнувшись. Там за дверью был неожиданно уютный, залитый ярко-красным светом кабинет. За окном на всю стену заходило за горы огромное солнце. И Рэми вдруг не хватило того простора, который временами снился ночами.

Другие сны... полусны, полуявь, воспоминания, эмоции его второй души. Ветер в крыльях, в волосах, на коже, упругое сопротивление воздушного потока... главное уметь поймать. Вспарить под самые облака, не опасаясь пронзающих тучи молний, грохота грозы и штормового ветра. Главное, почувствовать свободу...

Этой свободы Рэми сейчас и не хватало.

Ворс ковра ласкал носки сапог, в застекленном шкафу дремали шкатулки и чаши со сгустками магии. Книги, старинные свитки, карты, дорогие гобелены на стенах, письменный стол, заваленный с ладонь треугольниками из вырезанного ажуром металла. И, зная как много может скрываться в таком кусочке металла, Рэми взял один из треугольников, пытаясь открыть его своей силой, но Арман остановил. Забрал ксэн, кинул его на стол в общую кучу и заметил:

— Потом. У тебя будет много времени, много возможностей, много мудрых учителей, способных ответить на все твои вопросы. Все самое лучшее, что может быть, верь мне. Но потом.

О чем он вообще говорит? Кто и зачем будет учить рожанина, пусть и мага, пусть и одаренного мага? Рэми знал, что делают с такими, как он: в лучшем случае отправляют в храм жрецами, в худшем...

Он и сам не знал, почему до сих пор жив и даже успел поучиться у двух учителей. Чудо и везение, наверное. И, наверное, это чудо, наконец-то, закончилось и теперь пора за все расплачиваться.

Боги, чего Арман хочет-то? Почему спрятал в этом замке, почему зов вдруг отпустил, несмотря на то, что амулета больше не было? И почему здесь все относятся к нему... как к гостю. В замке-то? Арханы? Кланяются и заискивают... будто Рэми был любимым сынишкой хозяина.

Только обманываться не приходилось — татуировки на руках не врали. Рэми всего лишь рожанин... и ему, сказать по правде, это и нравилось. А вот это всеобщее внимание — не совсем. Как только арханы таким образом жить умудряются? Всегда на виду, всегда выдерженные... всегда окружены сплетнями и чужой завистью. Кошмар, а не жизнь.

Арман махнул рукой, стол очистился, и Рэми украдкой вздохнул. Но вместо ксэнов появилось на блюдо с приятно пахнущими горячими колбасами, две чаши с наваристым супом, ребрышки, нарезанный хлеб, мягкое, свежее масло... Тошнит... и есть совсем не охота. Не сейчас. Хотелось, наконец, понять, что и зачем. И ответить хотя бы на часть вопросов.

— Слишком много чести для простого рожанина, мой архан, — тихо сказал Рэми, чувствуя, как поднимается к горлу горечь: ему почему-то хотелось хоть раз поговорить с Арманом как с равным... но где им быть равными?

Арман — старшой городского дозора. Глава северного рода. Лучший друг наследного принца и клинок повелителя, а Рэми... всего лишь деревенский заклинатель. И хотя их разделяют всего пять лет, Рэми временами казалось, что Арман старше на вечность.

Даже рядом с Миранисом было легче, даром, что наследный принц. Мир всегда был близким, понятным, а Арман... далеким, слишком совершенным. Не прикапаешься. И это тоже почему-то раздражало.

Вскрикнула за окном ворона, и Рэми вдруг поймал на себе внимательный изучающий взгляд. Вовсе не враждебный, не холодный, не снисходительный, как раньше, а, скорее... грустный, наверное. Так неуловимо и странно, что Рэми замер от удивления. Арман удивлял все больше... и Рэми все более становилось не по себе. И без того же...

Арман так ничего и не ответил. Сел на один стул, жестом указал Рэми на другой и начал не спеша есть суп.

Рэми тоже принялся за суп, ну не сидеть же вот так и ничего не делать? И молчать... молчание казалось невыносимее всего. И ожидание: а дальше что?

Суп был вкусным, но у Лии выходило вкуснее. Только вот где теперь Лия? С Гаарсом? Спросить бы... но Рэми боялся напоминать о сестре. Дайте боги, забудут — а с Гаарсом ей будет спокойнее.

— Чего вы от меня хотите, архан? — спросил Рэми, отодвигая чашу.

Ответ удивил еще больше:

— Для начала, чтобы ты нормально поел. Слышал я, что ты отказывался от еды все дни, пока меня ждал.

Доложили... даже это доложили. Самое удивительное, что Армана это волновало. С какой стати?

— Я не привык объедаться...

Ложка замерла в длинных пальцах Армана, чуть дрогнула, пролив на скатерть каплю супа, и Рэми вдруг с удивлением понял, что чем-то сильно уколол беспристрастного обычно дозорного. Только чем же? И почему так не хотелось... колоть. Сегодня вообще не понятно, чего хотелось. И от этого разговора, и от сидящего напротив дозорного.

В лесу было спокойнее. Проще.

— Надеюсь, ты не голодал, — едва слышно выдавил Арман, и Рэми вспыхнул, как сухое дерево: от слов дозорного стало мучительно стыдно и горько:

— Я не маленький ребенок, а мужчина, руки ноги у меня целы, содержать и себя, и семью я умею, — зло заметил он. — Мы никогда не голодали... Жили небогато, то правда. Но голодать... нет, архан. До встречи с Миранисом я и не знал, что такое настоящие хлопоты.

— Лукавишь, — резанул сталью Арман, заканчивая есть суп и принимаясь за колбасы. Зато Рэми стало вдруг гораздо легче: на мгновение дозорный стал самим собой, обычным. Таким, с каким разговаривать Рэми уже давно научился. Или почти научился...

Рэми вздохнул и все же взял ребрышко, которое Арман умудрился чуть раньше положить гостю на тарелку. Мясо оказалось нежным и сочным, тошнота куда-то ушла, едва уловимая тревога в глазах Армана чуть разгладилась. Странный он сегодня. Заботится, как Жерл когда-то. Но Рэми тогда был ребенком, а старшой видел в нем умершего сына. А Арман чего?

— Неприятности с Эдлаем были до встречи с принцем, не так ли? — закончил Арман, и все сразу стало таким вот... простым. Знакомым. Арман издевается что ли? Или же просто... не дает быть неискренним? Винить в своих хлопотах других? Рэми раздраженно прикусил губу: наверное, он прав. Стыдно же как... и горько... но...

— Вы слишком много обо мне знаете.

— На «ты», Эрр....

— Меня зовут Рэми! — вспылил Рэми. Хватит принимать его за кого-то другого! Если потому эта проклятая забота, то лучше выяснить все сейчас... пока... пока еще можно повернуть назад.

Но Арман сегодня вообще непробиваемый. Даже не скажешь же, что после болезни: хоть и бледен, а держит спину прямо, бледное лицо спокойно, будто из льда высечено, а голубые глаза пронзают холодом. И щиты... Рэми чувствовал эти проклятые щиты и понимал, что не видит ничего... не может предугадать, что Арман скажет, как себя поведет, что он думает.

Все же магия развращает. Рэми уже давно с легкостью даже арханов считывал, того же Захария, его часовых — на раз, только и считывать не хотелось. А тут... ни щелочки, почти как у телохранителей и Мира... вот жеж! Откуда у Армана такая защита?

Вспыхнул на груди Армана амулет, разлилась по груди обида. Будто предали.

— Пусть будет так, — одними губами усмехнулся Арман.

И вновь от его усмешки стало почему-то горько. Ну почему Арман всегда так... как с малым ребенком. И почему так бесит это «с малым ребенком»? Кадм вон тоже любил поиздеваться, но там даже не раздражало. И Мир со своей приставучивостью, со своим «ты мне по жизни обязан» так не бесил, как Арман со своей холодностью.

— Не могу называть архана на «ты», — упрямо сказал Рэми. — Но если прикажете...

Вот именно, пусть прикажет, а то дивный какой-то, слишком аккуратный и тактичный, что ли? Арман и тактичный? Рэми вспомнил его жесткий, режущий голос, приставленный к горлу нож, и сам себе не поверил. Арман не бывал тактичным. Его не беспокоили чувства других, и это, как ни странно, Рэми как раз в нем нравилось. Он не играл в идеального, он таким был. Наверное, его идеальность больше всего и раздражала. От нее видились сразу и свои промахи, и своя глупая несдержанность.

— Я не буду тебе приказывать, — спокойно ответил Арман. — В этом нет необходимости. Ты сам начнешь называть меня по имени, и уже скоро, верь мне. А сейчас я буду рассказывать, а ты слушай. Могу я тебя попросить слушать и не перебивать? Хотя бы это...

Опять легкая насмешка но в то же время внимательный взгляд — не обидела ли эта насмешка, не слишком ли было резко? Бесит, боги, как же это бесит!

Рэми кивнул, не совсем понимая, чего Арман хочет? Почему мнет в пальцах шарик хлеба, и прикусывает губу, будто подбирает слова. Архан подбирает слова в разговоре с рожанином? Уже одно то было необычным. Но невозмутимый Арман начал проявлять человеческие эмоции... это хорошо. Не совсем понятно, а все же хорошо...

— Выпей! — сказал Арман, протягивая Рэми чашу. И когда только успел наполнить? — Выпей! Не отравлено!

Рэми взял в руки чашу, отхлебнув немного. Сразу же обожгло горло, стало тепло в груди, и Рэми, сам того не заметив, сделал еще один глоток.

— Хорошее вино, не так ли? — усмехнулся Арман, задумчиво наблюдая за Рэми и потирая подбородок большим пальцем правой руки. — Я заказал его в Ларии, на моей родине. Оттуда же и ткань твоей одежды.

— Страна оборотней, — прошипел Рэми, надеясь, что Арман наконец-то разозлится и выскажет, зачем они тут.

Куда там! Темные в полумраке глаза дозорного мелькнули насмешливой сталью, тонкие губы сложились в какую-то странную, больно похожую на издевательскую, улыбку, и Арман резко двинул рукой, заставляя шторы задвинуться. Еще одно движение, и на столе зажглась лампада, разлила вокруг белоснежный свет, и оттого кабинет стал казаться больно маленьким, как душная клетка, в которой перестало хватать воздуха. Да что тут происходит?

— Страна оборотней, Эрр... — подтвердил Арман, бросив хлебный шарик на тарелку, принимаясь за новый и поправляясь, — Рэми. С некоторых пор отношения между Ларией и Кассией стали натянутыми, и люди забыли... что когда-то было иначе. Забыли, кто на самом деле живет в стране кланов. Но ты откуда-то знаешь...

— Может, не все забыли? — Рэми и сам не знал, почему язвил.

Просто не мог спокойно сидеть рядом с Арманом, и вино, оказавшееся гораздо крепче обычного, ударило в голову, заставив замолчать рассудок. Да и когда Арман был рядом, рассудок всегда почему-то молчал. Будто что-то было не так... и Рэми сам не понимал — что. Раньше было не так, а теперь? А теперь Арман вдруг стал другим, и Рэми не знал почему. Это незнание убивало. Ведь Рэми чувствовал людей с детства... всех, кроме Армана, выпрямившегося по другую сторону стола.

— Когда мне было три года, мать погибла во время мора, — невозмутимо продолжал Арман, отпивая вина из чаши. Ну вот почему он не пьянеет, как Рэми? Даже нечестно. — Моего отца и меня спасла Виссавия... Вижу, что ты хмуришься, ты не любишь Виссавию? Откуда в твоей голове столько мусора?

— Еще скажите, что вам не все равно! — резко ответил Рэми. — Не лезьте мне в душу!

А Арман лишь улыбнулся, горько так улыбнулся, и спокойно ответил:

— Позднее мы поговорим и об этом. Когда мне стукнуло четыре, Кассия и Лария, что столько лет казались врагами, вдруг сблизились. И ларийская принцесса вышла замуж за младшего принца Кассии. Тогда это казалось удачным политическим ходом — у повелителя Кассии было трое сыновей. Кто же знал, что самый младший станет повелителем? А его сын, рожденный от ларийки — наследным принцем?

— И оборотнем... — прохрипел Рэми.

— И оборотнем, — холодно подтвердил Арман. — О твоем отношении к оборотням мы тоже поговорим, позднее. Вместе со свитой молодой принцессы приехал в Кассию и мой отец — телохранитель Львины, матери Мираниса.

— Не понимаю, — устало сказал Рэми. — Зачем вы это мне рассказываете?

— Терпения, Эрр... Рэми, еще немного, и ты все поймешь. Вскоре мой отец встретил Астрид... женился на ней. У них родился сын. Но далеко не все встретили ларийцев радужно. Один из придворных напал на отца... ранил его. За кассийца вступился глава рода, за моего отца — повелитель Кассии. Состоялась жестокая дуэль... отец выиграл и по старым законам Кассии стал главой северного рода.

— Дал вам титул.

— Что плохого в титуле? — усмехнулся Арман.

— Наверняка вашим людям это не понравилось, я б не хотел иметь оборотня главой рода.

— Не слишком разумный взгляд на вещи, — холодно ответил Арман, и Рэми вновь понял, что задел старшого. И опять от этого «задел» стало неприятно. — Для оборотня... — Рэми вздрогнул, но Арман не пояснял, продолжая. — А потом была короткая война с демоном. В войне погиб почти весь род повелителя, кроме Деммида... У мачехи родилась дочь. А Деммид начал изменять жене...

— Это я тоже знаю, — усмехнулся Рэми.

— Да, слишком много знаешь, — серьезно ответил Арман. — Опасно много. И этим мне тоже придется заняться — ты порывист и легко выдаешь чужие тайны, — Рэми вновь прикусил губу, почувствовав привкус обиды.

Наверное, Арман прав... стоило придержать язык, а некоторые слова не должны были быть сказанными. Только как, если стоило только увидеть Армана, как сразу хотелось сказать что-то резкое, заставить дернуться, чтобы заметили...

Только сегодня Арман и без того «замечает», даже слишком. А Миранис... Рэми уже давно было все равно, что он оборотень. Как и Арман, впрочем.

— Молодая повелительница была красивой, но страшно порывистой. И глупой, чего уж таить. Узнав об измене мужа, она убила себя. Это было непростое время для нас всех. Львина умерла мгновенно. Ты ведь знаешь, таковы законы Кассии — после смерти кого-то из семьи повелителя, мгновенно умирают и их телохранители, — Рэми не знал и услышанное ему не совсем понравилось, но виду не подал. — Мой отец, подобно его архане, сгорел заживо на глазах мачехи.

Некоторое время Арман молчал, водя тонкими пальцами по ободку чаши... и на этот раз Рэми не решился разорвать тянущуюся, как резина, тишину. Да и что сказать-то?

— Астрид поссорилась с виссавийцами, — тихо продолжил Арман. — Обвиняла целителей, что не спасли отца и в первый раз воспротивилась вождю. Элизар хотел, чтобы мы остались в Виссавии. На самом деле не мы, а мой брат, моя мачеха и моя сестра, а я? Я соседней стране целителей был не нужен.

Как же это похоже на виссавийцев! И после этого Арман спрашивает, за что их Рэми не любит? Сам-то за что любит?

— Астрид воспротивилась и увезла нас обратно в Кассию. Тогда я был рад. Сегодня я считаю это ошибкой... Поместье, где находилась моя мачеха и ее дети уничтожила магия. А повелитель... повелитель приказал забыть... все и забыли...

— Грустно, Арман, но при чем здесь я? Почему ты мне все это рассказываешь?

И подавился словами, уловив очередной насмешливый взгляд.

Ты сам начнешь называть меня по имени, и уже скоро, верь мне.

Рэми отвернулся и прикусил губу. Он больше не мог смотреть на Армана, не мог понять, почему так раздражается и дает собой манипулировать. Никому же больше не дает... так почему же тут?

Будто Арман знал о нем все... предугадывал каждое движение, будто безгранично дорожил. Да только вот дорожил ли?

Может ли архан дорожить каким-то рожанином?

Рэми в это не верил.

— Мне тоже нелегко, — сказал Арман, уколов затаенной болью. — Я вас похоронил, и это, видят боги, было страшно! Я смирился с тем, что больше никогда тебя не увижу... и теперь, когда ты сидишь напротив... не могу в это поверить. Не осмеливаюсь. Даже радоваться до конца не осмеливаюсь — вдруг открою глаза, ты исчезнешь, а все это окажется всего лишь очередным сном? Я не переживу этого, брат!

Брат?