долгая дорога домой

Дорога обратно заняла почти две недели. Алексей шёл один - впервые за всю войну. Раньше даже в самые страшные дни рядом кто-то был: сначала семеро, потом пятеро, потом трое, потом двое. А теперь - никого. Только он, его тень и бесконечная лента разбитой дороги, уходящая на север.

Он избегал городов и больших сёл. Там было слишком много людей - шумных, радостных, празднующих победу. Алексей не мог выносить их радость. Она казалась ему оскорблением. Как можно радоваться, когда Борис лежит под берёзой в чужом лесу? Как можно смеяться, когда Егора и Фёдора нет, когда Григорий и Дмитрий замерзают в овраге, когда Владимир принял пулю, прикрывая их? Мир праздновал, а Алексей нёс в груди шесть гробов.

Страна лежала в руинах. Поля были изрыты воронками, леса - повалены артиллерией, деревни - сожжены. Но жизнь пробивалась сквозь пепел, как трава сквозь асфальт. Кое-где уже начинали восстанавливать мосты - ставили временные переправы из брёвен, чтобы пропустить повозки и редкие грузовики. Чинили дороги - засыпали ямы гравием, утрамбовывали, торопились. Люди возвращались. Шли пешком, ехали на телегах, везли на себе узлы с жалким скарбом. Шли на восток, на запад, на север, на юг - туда, где раньше был дом. Многие не находили ничего, кроме пепелища. Но они всё равно шли. Потому что идти было некуда, кроме как домой.

Алексей почти не разговаривал с попутчиками. Иногда кто-то пристраивался рядом - старик с клюкой, женщина с двумя детьми, солдат без ноги на самодельной тележке. Они пытались завести разговор: «Ты откуда, парень?», «Далеко ли идёшь?», «Кто у тебя остался?». Алексей отвечал односложно:

- С юга.

- На север.

- Никого.

Эти ответы обрывали беседу. Люди отставали, вздыхая, и искали себе более разговорчивых спутников. Алексею это было только на руку. Он не хотел говорить. Не хотел вспоминать. Не хотел объяснять, почему он идёт один, почему у него нет ни семьи, ни дома, ни будущего.

Только однажды он задержался рядом с человеком. Это был пожилой мужчина, лет шестидесяти, с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Он сидел на обочине - у него сломалась телега, колесо отвалилось. Алексей помог починить - молча, без лишних слов. Старик посмотрел на него, покачал головой.

- Сгинули твои, парень? - спросил он. Не с сочувствием, а с тем простым пониманием, которое бывает только у тех, кто потерял столько же.

- Сгинули, - ответил Алексей.

- Много?

- Шестеро.

Старик помолчал, покрутил в пальцах гайку.

- А ты сам? Живой? Не раненый?

- Живой. Не раненый.

- Значит, живи. Не имей права умирать, пока жив.

Алексей не ответил. Закончил чинить телегу, кивнул и пошёл дальше. Слова старика застряли в голове как заноза: «Не имей права умирать, пока жив». А что делать, если жить не для кого? Если все, ради кого стоило просыпаться по утрам, уже там, под землёй или в снегу? Алексей не знал ответа.

В кармане его тулупа лежала маленькая тряпица - кусок рубашки Бориса. Той самой, синей, в которую он был одет в их последнюю ночь. Алексей оторвал лоскут перед похоронами, сунул за пазуху. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, он доставал её, сжимал в кулаке, подносил к лицу. Ткань давно уже не пахла Борисом - только дорогой, пылью и собственным потом. Но Алексей всё равно чувствовал: это часть его. Самая маленькая, самая жалкая, но часть.

Он носил эту тряпицу, как носят икону. Она согревала - не физически, а как-то иначе. Напоминала, что он не один. Что Борис всё ещё где-то рядом - не в теле, но в памяти, в сердце, в этом куске старой, выцветшей ткани.

Однажды на привале он достал её при людях - нечаянно, не подумав. Женщина с двумя детьми увидела, вздохнула:

- Сыночек твой?

- Друг, - ответил Алексей.

- Царство ему небесное, - сказала женщина и перекрестилась. - А ты держись. Не помирай раньше времени.

Алексей спрятал тряпицу обратно и больше при людях не доставал.

Ночью, когда другие спали, а он лежал на голой земле или на сене в чужом сарае, глядя в тёмное небо, Алексей разговаривал с мёртвыми. Не вслух - мысленно. Он боялся говорить громко - вдруг кто услышит и подумает, что он спятил. Но внутри, в голове, в той части сознания, куда никто не имел доступа, он вёл долгие, тихие беседы.

«Володя, - думал он, глядя на звёзды. - Мы победили. Война кончилась. Ты знал, что так будет? Ты всегда был умнее нас. Помнишь, как ты говорил: «Войны всегда кончаются. Надо просто пережить»? Ты был прав. Только вот... ты не пережил. А я пережил. Почему я, а не ты? Почему ты лежишь в земле, а я здесь? Несправедливо это».

Звёзды молчали. Но Алексею казалось, что Владимир слышит.

«Гриша, Димка, - продолжал он. - Вы бы сейчас удивились. Вы бы, наверное, не поверили. Ваша смерть была не зря. Мы прогнали их. Наши взяли их столицу. Знаете, что мне сказал один старик? «Не имей права умирать, пока жив». Я запомнил. Может, вы там тоже запомнили».

Он замолкал на минуту, собираясь с мыслями.

«Егор, Федя... вам бы сейчас. Свистнуть на мостике. Егор, ты бы засвистел так, что лес бы заколыхался. А Федя бы сказал: «Не свисти, денег не будет». А ты бы свистнул ещё громче. Я бы даже не ругался. Я бы слушал. И запоминал».

Самыми трудными были мысли о Борисе. Каждый раз, когда Алексей добирался до него, внутри что-то обрывалось. Он закрывал глаза, представлял бледное лицо, льняные волосы, синие губы.

«Боря... - думал он. - Боренька... я так и не сказал тебе тогда. Не успел. Ты сказал «потом», а потом не наступило. Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю. Не как друга. Как... сам знаешь. И буду любить всегда, даже если больше никогда не увижу. А я не увижу, правда? Там, на том свете, есть мостик? Трава выше роста? Дуб старый? Если есть - жди меня. Я приду. Не сейчас, но приду. А пока - потерпи. И береги там наших».

Слёз не было. Они кончились ещё у могилы Бориса. Была только тяжёлая, глухая тоска, которая заполняла грудь, как вода заполняет трюм тонущего корабля.

На десятый день пути Алексей вышел к знакомому полю. Он узнал его не сразу - всё изменилось. Поле, которое когда-то было зелёным и живым, теперь казалось израненным. Воронки от снарядов - глубокая, три, десять. Земля, вывороченная наизнанку, чёрная, с осколками металла. Кое-где виднелись остатки окопов - траншеи, заросшие бурьяном, с ржавыми касками и гильзами на дне. Запах - не травы, не земли, а пороха и тлена.

Но вдалеке, на горизонте, темнела полоса высокой травы. Той самой, что росла вокруг дуба. Она выжила. Не вся, конечно, - снаряды порвали её в клочья, пожгли, вытоптали солдатскими сапогами. Но она выжила. Стояла - жёлтая, сухая, но живая. Выше человеческого роста. Щетинистая, как иглы дикобраза.

Алексей остановился. Сердце забилось быстрее. Он смотрел на эту полосу и не мог поверить, что это конец пути. Что всего несколько вёрст отделяют его от мостика. От дуба. От того места, где всё начиналось.

Он пошёл быстрее. Почти побежал. Ноги увязали в размокшей земле, сапоги чавкали, дышать стало трудно - не от усталости, от волнения. В голове стучало: «Сейчас, сейчас, ещё немного».

Трава приближалась. Он уже видел отдельные стебли - жёсткие, как проволока, с высохшими метёлками на верхушках. Они шелестели на ветру - тоскливо, протяжно, как плач.

Он вошёл в траву. Она сомкнулась над ним, как в детстве - выше головы, выше поднятой руки. Стебли хлестали по лицу, оставляя царапины. Сухие листья сыпались на плечи. Алексей шёл, раздвигая траву руками, и вдруг понял, что плачет. Слёзы пришли сами - не громкие, не судорожные, а тихие, тёплые, долгожданные.

Он плакал от облегчения. От того, что дошёл. От того, что трава ещё здесь. Что дуб, наверное, тоже здесь. Что мир не полностью уничтожен.

Он шёл и шёл, пока трава не расступилась в последний раз - и он увидел ручей, старый скрученный дуб и мостик.

Мостик был жив. Покосившийся, прогнивший, с оборванными верёвками и выпавшими досками, но жив. Он всё так же висел над водой - низко, почти касаясь её поверхности. Вода под ним была чёрной и неподвижной, как в тот самый первый раз, двадцать лет назад.

Алексей опустился на колени на берегу и долго смотрел. Потом встал, стряхнул колючки с колен, и ступил на мостик.

Доски жалобно скрипнули, но выдержали.

Он сел на край, опустил ноги в воду - она была ледяной, но он не отдёрнул.

- Я вернулся, - прошептал он. - Как обещал.

Ветер колыхнул траву. И Алексею на секунду показалось, что рядом кто-то есть. Семеро. Все семеро. Живые, молодые, смеющиеся.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

Конец двенадцатой главы.