долгая дорога домой

Он проснулся от тишины. Не от холода, не от голода, не от крика птиц за окном - от тишины. Слишком тихо было в доме лесника. Не слышалось кашля - того самого, хриплого, мокрого, который стал таким привычным, что Алексей перестал его замечать. Не слышалось хрипов, которыми Борис задыхался во сне. И даже дыхания. Даже самого лёгкого, едва уловимого дыхания.

Тишина давила на уши, как вата. Алексей лежал с закрытыми глазами несколько секунд, боясь открыть их. Он знал. Он уже знал, что увидит, когда повернёт голову. Но тело не слушалось. Время растянулось в бесконечную резиновую ленту - секунда казалась часом, час - вечностью.

Он повернулся.

Борис лежал на спине. Лицо его было спокойным - спокойнее, чем когда-либо при жизни. Исчезли морщины напряжения, которые последние месяцы бороздили его лоб. Исчезла вечная гримаса боли, с которой он сжимал губы, когда думал, что никто не видит. Глаза были полуоткрыты - но не смотрели. Они смотрели внутрь себя, туда, куда Алексею не было доступа. Рука - левая, та, которой он всегда прижимал к груди - лежала на сердце. Неподвижная.

- Боря? - прошептал Алексей. Голос его был чужим, тонким, как у ребёнка. Он не узнавал себя.

Ответа не было. Тишина в ответ.

Он протянул руку. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог их унять. Коснулся щеки. Холодная. Не просто холодная - ледяная, та, которая бывает только у мёртвых. Живая кожа даже в самый лютый мороз сохраняет хоть какое-то тепло. А эта была - как камень.

- Нет, - прошептал Алексей. Он ещё надеялся. Он ещё верил, что Борис просто глубоко спит, что у него просто замедлилось дыхание, что сейчас он откроет глаза и спросит: «Что случилось?»

Он провёл пальцами по шее - там, где должна биться сонная артерия. Ничего. Тишина. Потом прижал ухо к груди - туда, где всю жизнь колотилось больное Борисово сердце. Тишина. Даже не стука.

- Борис! - закричал Алексей, вскакивая. Он не помнил, как оказался на ногах. Комната качнулась, печь, стены, потолок - всё поплыло перед глазами. - Борис, не надо! Не смей! Ты не можешь! Ты обещал! Понимаешь? Ты обещал, что постараешься!

Он схватил Бориса за плечи - худые, костлявые, сквозь рубаху прощупывались ключицы - и начал трясти. Тряс так, будто мог вернуть его обратно силой, будто душа, уже улетевшая куда-то, могла передумать и вернуться в тело.

- Вставай! Слышишь? Вставай! Не смей умирать! Мы должны вернуться на мостик! Ты сам хотел! Ты говорил! «Потом, Лёша, потом»! Вот и пришло потом! Потом наступило! Вставай!

Борис не вставал. Тело его, безжизненное и покорное, болталось в руках Алексея, как тряпичная кукла. Голова запрокинулась, полуоткрытые глаза смотрели в потолок. Он уже не мог ответить. Он уже ничего не мог.

Алексей выпустил его. Руки разжались сами, и Борис упал обратно на нары - тихо, почти беззвучно. Алексей отступил на шаг, потом на другой. Потом развернулся и выбежал из дома.

Он не помнил, как открыл дверь. Не помнил, как перепрыгнул через крыльцо. Помнил только, что оказался на улице, в снегу, и холод ударил в лицо - обжигающий, отрезвляющий, беспощадный. Но он не чувствовал холода. Он чувствовал только пустоту - огромную, необъятную, которая разверзлась у него внутри.

Он упал в снег. Прямо лицом в сугроб. Снег забился в рот, в нос, в уши. Он не сопротивлялся. Он лежал и смотрел на белое, слепящее небо, по которому бежали редкие облака. И закричал.

Кричал так, как не кричал никогда в жизни. Даже когда убили Егора и Фёдора - тогда он молчал, потому что надо было вести остальных. Даже когда ушли Григорий и Дмитрий - тогда он стиснул зубы, потому что надо было нести ответственность. Даже когда погиб Владимир - тогда он сдержался, потому что рядом был Борис, и надо было сохранять спокойствие ради него.

Теперь не надо было. Теперь рядом никого не было. Теперь можно было кричать.

Он кричал, пока голос не сорвался. Кричал, пока не охрип, пока не превратился в беззвучный хрип. Кричал на небо, на лес, на войну, на тупую, бессмысленную жестокость мира, который забирает лучших и оставляет жить тех, кому незачем. Он кричал от боли, которую нельзя высказать словами. От ярости, которую не на кого выплеснуть. От отчаяния, которое засасывает, как болото.

Потом он замолчал. Просто перестал кричать - не потому, что стало легче, а потому, что не осталось сил. Он лежал в снегу, глядя в небо, и думал о том, что, может быть, сейчас замёрзнет. И это было бы неплохо. Неплохо - уйти вслед за Борисом, не дожидаясь завтрашнего дня.

Но он не замёрз. Тело его - сильное, солдатское, привыкшее к холоду - продолжало бороться. Сердце билось ровно, мышцы сокращались, даже сейчас, когда душа хотела только одного - покоя.

Он встал. Через силу, опираясь на руки, поднялся с колен, стряхнул снег с одежды и пошёл обратно в дом. Шёл медленно, как старик, хотя ему было всего двадцать с небольшим.

Борис лежал там же, где он его оставил. Всё так же на спине, всё так же с полуоткрытыми глазами. Алексей подошёл, сел на край нар, взял Борисову руку - холодную, неподвижную - и поднёс к губам. Поцеловал. Потом осторожно закрыл ему глаза - сначала один, потом второй. Веки уже начали твердеть, и пришлось приложить небольшое усилие.

Он долго сидел рядом, держа Бориса за руку, и смотрел на него. Вглядывался в лицо, которое знал лучше, чем своё собственное. Каждую родинку, каждую морщинку, каждый миллиметр. Он запоминал. Навсегда.

Потом он встал, нашёл в углу старую простыню - висела на верёвке, ещё с прежних хозяев - и накрыл тело. До утра. Похоронить надо утром, когда будет видно.

Он копал недолго. Земля была замёрзшей - март, хоть и начал оттепель, но ночные морозы ещё сковывали почву. Алексей использовал топор - рубил промёрзший слой, выдёргивал куски мёрзлой земли, бросал в сторону. Руки быстро стёрлись в кровь, но он не останавливался. Боль притупляла душевную боль. Хорошо, когда есть физическая боль, - она отвлекает.

Могила получилась мелкой - едва по колено. Глубже он не смог. Замёрзшая земля не поддавалась, сил не оставалось. Он завёрнул Бориса в простыню - ту самую, которой накрыл его ночью, - и опустил в яму. Тело было лёгким - почти невесомым. Алексей подумал: «Сколько же ты весил, Боря? В начале войны ты был таким крепким. Нет, не крепким - живым. А теперь...»

Он засыпал могилу. Бросал землю горстями, потом лопатой, потом снова горстями. Сверху накидал камней - крупных, каких нашёл в овраге, - чтобы звери не растащили. Камни лежали неровно, но Алексей поправил их, уложил как мог.

Потом вырезал ножом на коре старой берёзы, которая росла рядом:

«Здесь спит Борис. Жди меня».

Он смотрел на эти слова и понимал, что это не просто надпись. Это обещание. Обещание, которое он должен выполнить. Вернуться. Даже если некуда возвращаться. Даже если дома больше нет. Вернуться и лечь рядом.

Три дня он сидел рядом с могилой. Не ел, не пил, не спал. Сидел на камне, который притащил из леса, и смотрел на берёзу, на надпись, на серое небо. Иногда разговаривал с Борисом.

- Ты знаешь, - говорил он, - я ведь так и не сказал тебе. Не успел. Ты сказал «потом», а потом не наступило. Глупее ничего нельзя было придумать. Откладывать жизнь на потом. Жизнь - это сейчас. А я не понял.

Молчание. Ветер шевелил ветки берёзы. Камни лежали неподвижно.

- Помнишь, как мы на мостик ходили? Ты всегда садился с краю, боялся, что доски прогнутся под тобой. А я садился рядом, чтобы ты не боялся. И ты знал, что я рядом. И не боялся.

Он замолкал. Потом снова начинал.

- А помнишь, как ты в первый раз упал в обморок? Мне было страшнее, чем тебе. Ты лежал белый-белый, и я думал - всё, умер. А ты открыл глаза и сказал: «Чего ты плачешь, дурак? Я же живой». И я запомнил. С тех пор я всегда боялся, что однажды ты откроешь глаза и не скажешь. И вот - не сказал.

На второй день он перестал говорить. Сил не было. Сидел молча, смотрел на камни, на снег, который таял и обнажал чёрную землю. Первая весна после войны - и какая же она была пустая.

На третий день он задремал. Сидя, прислонившись спиной к берёзе. Ему приснился мостик. Все семеро - живые, молодые, смеющиеся. Егор свистел. Фёдор спорил с Владимиром. Григорий прыгал. Дмитрий молчал и улыбался. А Борис сидел рядом с ним, Алексеем, и смотрел на воду.

- Почему ты ушёл? - спросил Алексей во сне.

- Я не ушёл, - ответил Борис. - Я жду тебя. Здесь. На мостике.

Алексей проснулся от того, что солнце светило в лицо. Было утро. Четвёртое утро без Бориса.

Он пошёл в деревню за хлебом. Не потому, что хотел есть - он не хотел есть уже давно. Просто тело требовало, а он привык подчиняться телу, даже когда душа мертва. Деревня была маленькой - несколько домов на опушке, полуразрушенных, но жилых. Люди, которые не ушли, которые пережили оккупацию, прятались в подвалах, которые выжили, несмотря ни на что.

Он шёл по улице, и вдруг услышал топот копыт. С дороги, ведущей с юга, влетел всадник на мышастой лошади. Всадник был без шапки, лицо красное от ветра, глаза бешеные, счастливые. Он кричал, поворачиваясь во все стороны, чтобы слышали все:

- Война кончилась! Враги разбиты! Война кончилась! Война кончилась!

Люди выбегали из домов - женщины в исподних рубахах, мужчины с небритой щетиной, дети, которые не видели ничего, кроме войны. Плакали, смеялись, обнимались, падали на колени и молились. Кто-то достал гармонь, кто-то - самогонку. Прямо на улице началась пляска.

Алексей стоял посреди улицы с пустыми глазами. Он слышал крики, видел пляшущих людей, но не чувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту.

Кто-то тронул его за плечо - старуха в чёрном платке, та самая Ульяна, что пустила их в баню месяц или год назад.

- Слышишь, парень? Война кончилась. Ты выжил. Господь помиловал.

Алексей посмотрел на неё долгим, мутным взглядом.

- Выжил, - повторил он без голоса. - А Борис нет.

Он развернулся и пошёл обратно.

Он снова стоял перед могилой. Камни лежали на месте. Берёза стояла на месте. Надпись - «Жди меня» - была всё так же вырезана на коре. Но теперь всё изменилось. Война кончилась. Можно возвращаться. Можно жить дальше. Но с кем? Ради кого?

- Слышишь, Боря? - сказал Алексей. Голос его был сухим, без слёз. - Кончилась. Война кончилась. А ты не дождался. Совсем чуть-чуть не дождался. Ещё бы один день. Один день, Боря. Ты бы услышал этот крик. Увидел бы эту пляску. Может быть, обрадовался бы. Может быть, сердце твоё не выдержало бы от радости? Или наоборот? Мы никогда не узнаем.

Он опустился на колени, положил ладонь на холодные камни.

- Я пойду домой, Боря. На мостик. Как обещал. Я пойду один, но я приду. И я сделаю то, что должен сделать. А потом... потом мы встретимся. Там. На мостике. В траве выше роста.

Он посидел ещё немного. Встал. Взял сумку - ту самую, которую Борис отказывался отдавать, а потом всё-таки позволил нести. Закинул на плечо. И пошёл на север.

Домой. К мостику.

Конец одиннадцатой главы.