долгая дорога домой

Теперь их было двое. И они стали друг для друга всем миром - небом, землёй, прошлым и будущим. Всё, что осталось от семерых, от деревни, от мостика, от той жизни, где не было ни выстрелов, ни голода, ни замерзающих по ночам тел, - всё это теперь умещалось в двух шагах друг от друга. Алексей шёл впереди, Борис - за ним, иногда опираясь на его руку, иногда - на палку, вырезанную из берёзового сука́.

Они ушли на юг, туда, где война бушевала меньше. Не потому, что юг был мирным - просто там фронт отодвинулся дальше, и редкие деревни ещё стояли целыми, а леса не были прочёсаны патрулями. Люди, которых они изредка встречали, говорили: «Дальше не ходите, там бои», или «Возвращайтесь, здесь неспокойно», но Алексей не слушал. Он вёл Бориса туда, где можно было найти покинутые хутора, заброшенные сторожки, где можно было заночевать в тепле, под крышей, где не дует ветер и не сыплет снег.

Борис слабел с каждым днём. Это было видно невооружённым глазом - как тает последний снег на весеннем пригорке, медленно, неумолимо. Его лицо, и без того бледное, теперь приобрело восковой оттенок. Глаза ввалились, скулы заострились, руки стали прозрачными - сквозь кожу просвечивали синие нити вен. Кашель, который раньше мучил его приступами, теперь превратился в постоянный хриплый звук - тихий, но неумолимый, как тиканье часов. Борис кашлял всегда: когда шёл, когда сидел, когда спал. Иногда он заходился так, что на губах выступала кровь - мелкие красные точки, которые он быстро стирал тыльной стороной ладони. Алексей видел это, но молчал. Что он мог сказать? Что нужно беречь себя? Что нельзя так надрываться? Они оба знали, что беречь уже некого.

- Дай я понесу твою сумку, - предлагал Алексей. В сотый, в тысячный раз. Он шёл впереди, но постоянно оглядывался, замедлял шаг, подстраивался под Борисово дыхание.

- Нет, я сам, - отвечал Борис. Голос его был хриплым, почти неузнаваемым - таким он стал после месяцев кашля. Когда-то Борис говорил тихо, но чисто, с какой-то особенной, звенящей ноткой. Теперь голос его походил на скрип несмазанной двери.

- Борис.

- Я сам! - В этом «сам» было больше упрямства, чем сил. Борис сжимал ремень сумки побелевшими пальцами и шёл, тяжело дыша, смотря в землю. Он боялся, что если отдаст сумку - признает, что больше не может. А признать слабость для Бориса было страшнее, чем умереть. Странная гордость, непонятная для тех, кто не носил в груди больное сердце всю жизнь.

Алексей вздыхал, делал вид, что согласен, а через полчаса, когда Борис останавливался перевести дух и отворачивался, чтобы скрыть очередной приступ кашля, Алексей просто брал сумку и перекидывал через плечо. Борис замечал, открывал рот, чтобы возразить, но Алексей смотрел на него так - спокойно, твёрдо, по-хозяйски, - что Борис сдавался. Он просто шёл дальше, тяжело дыша, освобождённый от тяжести, но не от болезни.

Они нашли его случайно, в сумерках, когда уже не было сил идти дальше. Дом стоял на опушке леса, у самой кромки поля, почти скрытый молодыми соснами. Крыша местами просела, крыльцо покосилось, ставни висели на одной петле. Но дымовая труба торчала прямо, стены ещё держались, и печь внутри, судя по всему, была цела.

- Зайдём? - спросил Алексей, хотя ответ знал заранее.

- Зайдём, - прошептал Борис. Говорить громко у него уже не получалось.

Внутри было темно, пыльно и холодно, но сухо. Кто-то уходил отсюда давно, прихватив самое ценное, но оставив то, что некуда было нести: старую кровать без матраса, деревянные нары вдоль стены, стол на трёх ножках и - о чудо! - печь. Настоящая, белая, с заслонкой и вьюшкой. Алексей открыл заслонку - труба была свободна. В ящике у печи нашлись даже дрова: поленница берёзовых чурок, сухих, давно вылежавшихся. Видно, прежний хозяин заготовил на зиму, но уйти ушёл, а дрова остались.

Алексей затопил печь. Спичек у них было три - последние три спички в коробке, который они берегли как зеницу ока. Он чиркнул первой - ветер из трубы задул пламя. Второй - спичка сломалась. Третья - занялась ровно, сухо, и Алексей поднёс её к бересте, которую нарвал ещё днём. Береста занялась мгновенно, огонь побежал по лучинкам, потом по дровам. Печь загудела - то низко, то высоко, втягивая воздух, разгораясь. Тепло наполнило комнату. Сначала едва ощутимое, потом всё более явное, потом - жаркое, почти забытое. Борис, до этого стоявший у двери и мелко дрожавший, сделал шаг вперёд, потом другой. Скинул промокшие ботинки - они были дырявыми, ноги внутри стали синими от холода. Размотал портянки - мокрые, грязные, вонючие. Повесил их на печную вьюшку. И лёг на нары, прямо на голые доски, закрыв глаза.

В комнате стало тепло. Настоящее тепло - такое, от которого оттаивают не только пальцы и щёки, но и душа. В печке потрескивали дрова, изредка выстреливая искрами в закрытую заслонку. За окном уже совсем стемнело, и только красный отсвет из печной дверцы плясал на потолке.

- Ты помнишь, - спросил Борис, не открывая глаз, - как мы первый раз пришли на мостик? Настоящий первый раз. Когда мы были маленькими.

- Помню, - ответил Алексей. Он сидел на краю нар, сняв сапоги и поставив их сушиться к печке. - Мне было десять, тебе - восемь. Я тогда упал в воду.

Борис слабо улыбнулся - улыбка вышла кривой, но живой.

- Да. И Егор смеялся так, что слёзы текли. А ты на него воду плескал. Он потом тоже промок. И Фёдор сказал: «Не балуйтесь, мостик оборвётся». А Владимир: «Оборвётся? Тогда я его починю». И починил. На следующий день пришёл с верёвками и молотком.

- Я помню, - сказал Алексей. - Мы ему помогали. Ты держал гвозди.

- А Григорий ленился. Сидел под дубом и кидался шишками.

- А Дмитрий молчал и улыбался. Он всегда молчал и улыбался. Как будто знал что-то, чего не знали мы.

Борис открыл глаза. В полумраке, при свете печи, его лицо казалось восковым - неживым, но ещё тёплым.

- Я тогда подумал, - сказал Борис тихо, - вот бы никогда не кончалось это лето. Вот бы мы всегда так: сидим на мостике, болтаем ногами в воде, Егор свистит, и трава выше роста. И чтобы никто не умирал. Никогда.

Алексей не ответил. Он смотрел на Бориса долгим, тяжёлым взглядом. Смотрел на его худые руки - когда-то он держал их в своих, а теперь они стали почти невесомыми. Смотрел на впалые щёки, на синие круги под глазами, на тонкую синюю жилку на виске, которая билась слишком часто, слишком неровно.

- Борис, - сказал он. Голос его дрогнул, хотя он хотел говорить твёрдо. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

Борис открыл глаза и посмотрел на него. В его васильковых глазах - когда-то ярких, как летнее небо, а теперь выцветших, почти бесцветных - отражался огонь печи.

- Говори, - сказал Борис.

Алексей помолчал. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то - большое, давно запертое, то, что он таил в себе три, четыре, пять лет. Может быть, с самого детства. Он открыл рот, чтобы сказать, но слова застряли в горле.

- Я... - начал Алексей. И запнулся.

Борис смотрел на него. Он смотрел так, будто знал, что скажет Алексей. Будто ждал этого три, четыре, пять лет. Но вместо того, чтобы ждать, он вдруг протянул руку и схватил Алексея за пальцы. Холодные пальцы, ледяные - кровь в них почти не циркулировала. Но сжал он сильно, даже больно.

- Не надо, - прошептал Борис. - Я знаю. Я всё знаю. Я тоже. Но не сейчас. Сначала выживем. Потом. Когда вернёмся. Когда всё кончится. Тогда и скажешь. А сейчас - не надо. Если мы скажем это сейчас, то... я не знаю... может, это накликает беду. Я суеверный, ты знаешь.

Алексей сжал его руку в ответ. Он не заплакал - слёзы кончились ещё в ту ночь, когда они хоронили Владимира. Но в груди было так тесно, что казалось - рёбра треснут.

- Хорошо, - сказал Алексей. - Потом. Когда вернёмся.

Он лёг рядом. Не обнимая - боялся причинить боль, - но так близко, чтобы чувствовать дыхание Бориса. Тихое, прерывистое, с присвистом. Оно успокаивало - живое, значит, ещё жив. Ещё дышит. Значит, всё не кончено.

Дрова в печке прогорали. Огонь становился тише, тепла - меньше, но Алексей не вставал, чтобы подбросить. Не хотелось шевелиться. Не хотелось отпускать Борисову руку.

- Расскажи мне про мостик, - попросил Борис. Он говорил всё тише, слова выходили с трудом, но в голосе была та особенная, детская нотка, которую Алексей так любил. - Расскажи, как будто мы там. Как будто сейчас лето, и трава выше роста, и мы все сидим на досках и болтаем ногами. Расскажи, Лёша. Пожалуйста.

Алексей закрыл глаза. Он представил.

- Мы на мостике, - начал он тихо, ровно, как сказку. - Трава высокая, выше нас. Дуб шумит - старый, скрученный, но живой. Вода холодная, но мы всё равно опустили ноги. Егор свистит - знаешь, как он умел, в ладони. Свист разносится над полем, и вороны в лесу замолкают, слушают.

Борис улыбнулся. Глаза его были закрыты, но улыбка - настоящая, живая - осветила лицо.

- Фёдор рядом. Он говорит: «Не свисти, денег не будет». Но Егор не слушается, свистит громче. А Григорий смеётся - так, что доски ходят ходуном. Владимир кричит: «Перестаньте, оборвётся мостик!» - но сам улыбается.

- А Дмитрий? - прошептал Борис.

- Дмитрий сидит на краю и смотрит на воду. Он видит рыб, которые проплывают под мостиком. Он говорит: «Смотрите, какие золотые». И мы все смотрим. И видим не рыб, а солнце, которое отражается в воде. И думаем: «Как же хорошо».

Алексей говорил, и голос его становился всё тише, всё спокойнее. Он сам начинал верить в то, что рассказывает. Будто лето, будто мостик, будто все семеро живы.

- А ты и я, - сказал он. - Мы сидим рядом. Твои ноги в воде, мои - тоже. Ты меня спрашиваешь: «Лёша, а что будет, когда мы вырастем?» Я говорю: «Не знаю. Но надеюсь, что мы всегда будем здесь». И ты улыбаешься. Той своей улыбкой, от которой у меня сердце замирает.

Борис не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и улыбка медленно таяла на его лице, сменяясь покоем. Не тем покоем, который приносит сон, а тем, который приходит перед самым концом, когда тело уже сдаётся, а душа готовится к отлёту.

- Я люблю тебя, Лёша, - прошептал Борис. Он сказал это так тихо, что Алексей едва расслышал. Сказал - и провалился в темноту. Не в сон, нет - в ту пограничную черноту, из которой уже не возвращаются.

Алексей замер. Сердце его - здоровое, сильное, солдатское сердце - забилось часто-часто, как у загнанного зверя. Он слышал эти три слова. Он ждал их три года, четыре, пять. Может быть, всю жизнь. И вот - дождался.

Он открыл рот, чтобы ответить.

И закрыл.

Он решил: скажу завтра. Завтра, когда оба выспятся. Когда Борис отдохнёт, когда силы вернутся, когда печь будет гореть ярче, а за окном взойдёт солнце. Завтра - самый подходящий день для любви. Завтра, когда они оба будут живы.

Он не знал, что завтра не наступит для одного из них.

Алексей лежал рядом, слушая дыхание Бориса. Дрова в печке прогорели в золу. Огонь погас. В комнате стало темно и холодно, но Алексей не шевелился. Он боялся, что если встанет и подбросит дров, то пропустит что-то важное. Он сжимал Борисову руку - холодную, неподвижную - и считал вдохи.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тишина. Слишком долгая тишина.

Вдох. Выдох. Тишина.

Тишина.

Алексей закрыл глаза и представил мостик. Траву выше роста. Дуб. Воду, которая касается досок. И семерых, сидящих в ряд.

- Завтра, - прошептал он в темноту. - Завтра я тебе скажу.

Борис не услышал. Он уже был там - на мостике, в самом начале лета, где трава выше роста, а время не идёт, а стоит на месте.

Конец десятой главы