долгая дорога домой

Это случилось на рассвете - в тот самый час, когда ночь уже отступает, а день ещё не вступил в свои права. Небо на востоке серело, начинало розоветь, но солнце ещё не показывалось из-за горизонта. Туман стелился над землёй - молочный, вязкий, густой.

Алексей вышел из землянки первым. Он решил проверить силки, которые поставил накануне в двух верстах от укрытия, на старой заячьей тропе. Силки были единственной надеждой на еду - запасы кончились ещё три дня назад, и они питались одной водой и памятью о хлебе.

- Я скоро, - сказал он, затягивая пояс на тулупе.

- Не ходи далеко, - ответил Владимир. Он сидел у входа, на корточках, и точил нож - тот самый, старый, ржавый, который тогда отобрали у Григория. Владимир отточил его до бритвенной остроты и теперь проводил по оселку каждое утро. Нож стал его талисманом.

- Ты бы поел, - сказал Алексей.

- Нечего есть, - усмехнулся Владимир.

Борис спал. Он спал тяжело, с открытым ртом, и кашель, который мучил его ночью, наконец отпустил. Во сне он выглядел совсем мальчишкой - худой, бледный, почти прозрачный. Алексей задержал взгляд на нём на несколько секунд, потом отвернулся и шагнул в утренний туман.

Ветер дул с востока - холодный, порывистый, он нёс запах дыма. Владимир насторожился, но списал запах на костры в далёких деревнях. Крестьяне жгли прошлогодний мусор, готовились к севу. Война войной, а жизнь берёт своё.

Он продолжал точить нож. Движения были медленными, привычными - как в мирной жизни, когда он чинил телегу или подковывал лошадь. Оселок скользил по лезвию, вытягивая из металла глухой, успокаивающий звук.

Владимир не услышал шагов. Снег в марте становится рыхлым и глухим - он не скрипит, как в декабре, а мягко оседает под ногой, как вата. Солдаты шли без собак - собаки бы выдали их раньше, - но двигались они бесшумно, как призраки.

Первое, что Владимир понял, - это крик Алексея откуда-то издалека. Крик был резким, хриплым, полным ужаса:

- Ложись!

Владимир не успел. Он даже не понял, куда надо ложиться, откуда опасность. А потом что-то ударило его в левое плечо - остро, горячо, невыносимо. Пуля. Первая пуля, которая вошла в его тело за всю войну.

Он упал. Не от страха - от удара. Пуля развернула его, швырнула наземь. Владимир перекатился, укрываясь за большим бревном, которое они специально привалили к входу в землянку.

- Володя! - закричал Борис. Он проснулся от выстрелов, выполз на четвереньках, весь белый, с расширенными зрачками.

- Беги! - крикнул Владимир. Рука его была в крови - он схватился за плечо, но крови было так много, что она текла сквозь пальцы, заливая рукав, капая на снег. - Через овраг, там кусты! Я их задержу! Беги, кому говорю!

Борис метнулся в сторону. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь, а за спиной уже трещали выстрелы.

Из леса вышли трое. В серых шинелях, с автоматами на ремнях, в кирзовых сапогах, которые чавкали по мокрому снегу. Они шли медленно, уверенно - не бежали, потому что бояться было некого. Деваться было некуда. Они держали оружие наготове, и их лица - обычные, уставшие, заросшие щетиной - не выражали ничего. Ни злобы, ни жалости. Просто работа.

- Эй, выходи! - крикнул один из них по-русски, с заметным акцентом. - Всё равно убьём. Живым не оставим.

Владимир не ответил. Он сжимал в здоровой руке нож. Лезвие блестело в утреннем свете, острое, как надежда.

Алексей тем временем был уже далеко. Он услышал выстрелы и побежал назад, но, увидев из-за деревьев серые шинели, остановился. Он мог бы убежать. Мог бы броситься в чащу, затеряться, переждать. Враги его не заметили. Но он знал: там, внизу, Владимир и Борис. И он не мог их бросить.

Алексей закричал. Он закричал что-то бессвязное, дикое, как зверь, и побежал в другую сторону - от землянки, от оврага, ломая ветки, шумно, вызывающе.

- За ним! - крикнул один из солдат. Двое бросились за Алексеем.

Остался один. Тот, кто целился в Владимира и Бориса.

- Ну, выходи, - повторил солдат. Он сделал шаг вперёд, поднимая автомат.

Владимир выскочил из-за бревна. Не на четвереньках, не согнувшись - он вылетел, как пружина, и бросился на солдата с ножом. Солдат не ожидал. Он не думал, что раненый русский мужик, истекающий кровью, способен на такую скорость.

Нож вошёл в руку. Солдат заорал - то ли от боли, то ли от неожиданности. Но второй рукой он нажал на спуск. Очередь - короткая, в упор. Две пули. Одна в живот, вторая в грудь.

Владимир упал. Он упал на колени, потом на спину, и нож выпал из окровавленных пальцев. Он смотрел в небо - бледное, весеннее, с редкими облаками - и не чувствовал ничего. Только тяжесть в груди и странное облегчение.

«Ну вот, - подумал он. - Всё».

Солдат, матерясь, перетягивал раненую руку. Второй крикнул что-то с опушки, третий - издалека. Потом они ушли. Все трое. Зачем им убитый? Зачем им мёртвый?

Владимир лежал, глядя в небо. Он уже не дышал.

Борис бежал. Он бежал, спотыкаясь, падая в сугробы, снова вставал. Под ногами хлюпала талая вода, сапоги намокли и тянули вниз. Сердце колотилось так, что казалось - выскочит из груди. Он слышал, как кричит Алексей где-то слева: «Володя! Володя! Борис, беги!»

Потом выстрелы. Потом тишина. Потом снова выстрелы - уже дальше.

Борис упал в глубокий сугроб и замер. Он зарылся в снег, как лиса, спрятав лицо в мокрые белые комья. Снег забивался в нос, в рот, мешал дышать. Но Борис боялся поднять голову. Он слышал шаги - тяжёлые, уверенные, - шаги сапог по снегу. Шаги приближались.

«Всё, - подумал Борис. - Конец».

Но шаги прошли мимо. Солдаты искали того, кто кричал и ломал ветки, того, кто убежал в лес. Им было не до маленького, съёжившегося сугроба.

Через час Бориса нашёл Алексей. Он вылез из леса весь в снегу, бледный, с длинной царапиной на щеке - ветка хлестнула, когда он нырял в чащу. В глазах его была такая пустота, что Борис испугался.

- Они сбились со следа, - прошептал Алексей. - Я увёл их на север, потом обошёл кругом. Володя... он...

- Я знаю, - сказал Борис. - Я слышал.

Они сидели в овраге, обнявшись, как маленькие дети. Алексей всхлипывал - он сдерживался, но всхлипы вырывались сами. Борис не плакал. Слёзы замерзали на щеках, и он стёр их рукавом.

- Их трое было? - спросил Борис, чтобы отвлечься.

- Четверо, - ответил Алексей. - Двое пошли за мной. Один остался с Володей. Четвёртый был где-то в стороне - я видел тень. Вражеский патруль. Они нашли землянку по дыму. Мы слишком часто жгли костёр.

Они замолчали. Над оврагом светлело небо. Первые птицы - глупые, весенние - пробовали голоса. Война не кончилась, но где-то далеко, за лесами и полями, уже копилась усталость, которая однажды обвалит эту стену ненависти.

- Теперь нас двое, - сказал Борис.

Алексей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была такая пустота, что Борису стало страшно.

- Мы не умрём, - сказал Алексей. - Мы не умрём, слышишь? Мы доживём до конца войны. И вернёмся. На мостик. К дубу. К траве выше роста. Вернёмся. Оба.

Борис не ответил. Он прижался к Алексею - сильнее, чем когда-либо прежде, - и закрыл глаза.

Солнце вставало над лесом. Бледное, негреющее, равнодушное. Но оно вставало.

Конец девятой главы.