долгая дорога домой

Зима тянулась бесконечно. Казалось, что снег будет падать всегда - день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Алексей, Борис и Владимир давно перестали считать дни. Они жили теперь не календарём, а собственными телами: голод приходит через трое суток, холод - через каждую ночь, а страх - каждую минуту.

Они поселились в землянке, которую вырыли в склоне глубокого оврага. Овраг тянулся с севера на юг, его склоны поросли молодым осинником, который защищал от ветра. Место выбрал Владимир - он единственный из троих разбирался в том, как прятаться в лесу. Рыли втроём: Алексей ломал мёрзлую землю топором, Владимир выгребал её самодельной лопатой, Борис укреплял стены ветками. Работа заняла пять дней. Землянка получилась маленькой - шагов пять в длину и три в ширину. Внутри можно было только сидеть или лежать. Вход замаскировали толстым слоем лапника, присыпанного снегом. Снаружи землянку нельзя было заметить даже с десяти шагов.

Внутри было тесно, темно и сыро. С потолка постоянно капало - дыхание людей нагревало воздух, и он оседал на промёрзшей земле. Сырость пробирала до костей, и избавиться от неё было невозможно. Но было одно преимущество: тепло. Если спали втроём, прижавшись спинами друг к другу, можно было забыть о холоде на несколько часов. Алексей всегда ложился с краю - он считал, что должен прикрывать остальных от стены, от которой веяло могильным холодом. Борис спал в середине, зажатый между двумя нагретыми телами. Владимир - с другого края, у входа, на случай, если придётся быстро выбираться.

Они жили как тени. Днём спали - потому что днём было опасно выходить. Солнце отражалось от снега, и любой дым, любое движение можно было заметить за версту. Они ждали темноты. Ночью, когда лес заливала беспросветная тьма, они вылезали из землянки. Один шёл за водой - прорубь они сделали в ручье, в полуверсте от укрытия. Второй - проверять силки, которые Алексей наладил на заячьей тропе. Третий оставался в землянке, поддерживал огонь.

Борис кашлял теперь постоянно. Кашель стал его вторым дыханием - хриплый, глубокий, грудной, он вырывался из него во сне и наяву. Алексей научился не вздрагивать от этого звука, но сердце всякий раз сжималось. Кашель Бориса был похож на песочные часы, которые отсчитывали что-то неумолимое.

Владимир варил еду на маленьком костерке. Огонь прятали глубоко в ямке, выложенной камнями, - дым почти не замечали, потому что он уходил через специальный лаз, замаскированный лапником. Еда была скудной: зайчатина, когда везло, жидкий отвар из корней, хлебных крошек, которые берегли как зеницу ока, и иногда - рыба, если удавалось пробить лёд на ручье. Соли не было. Вкуса не было. Была только необходимость жевать, глотать и не думать о том, что завтра этого может не быть.

Однажды ночью, когда за стеной выл ветер, а в землянке горел крошечный огонёк, который Владимир поддерживал с особым искусством, Алексей сказал:

- Ты должен меньше работать, Борис. Мы с Володей сами будем ходить. И за водой, и за дровами, и в силки.

- Я не инвалид, - ответил Борис. Голос его был сухим, обиженным. Но тут же он зашёлся кашлем - долгим, разрывающим, мокрым. Кашель сотрясал его худое тело, заставлял сгибаться пополам. Алексей протянул ему флягу с водой, Борис отпил, с трудом успокаивая горло.

- Твоё сердце, - напомнил Владимир. Он сидел на корточках у огня, помешивая в котелке жидкое варево. - Не шути с ним. Мать твоя говорила: «Никаких тягот, никакого волнения». А ты таскаешь дрова, как здоровый мужик.

- Какое сердце? - усмехнулся Борис. В усмешке его была горькая, давно выношенная тоска. - Его уже почти нет. Я чувствую. Оно работает с перебоями, как старые часы. Иногда бьётся, иногда замирает. И я каждый раз думаю: «Ну, вот и всё». А потом оно снова начинает.

- Не говори так, - тихо сказал Алексей. Он сидел напротив Бориса, и в полумраке землянки его серые глаза казались почти чёрными. В них была тоска - такая огромная, что Борис опустил взгляд.

- Не умирай, - вдруг попросил Алексей. Очень тихо, очень просто, как просят ребёнка не баловаться. - Пожалуйста.

Борис поднял глаза. Посмотрел на Алексея долгим, тяжёлым взглядом.

- Постараюсь, - сказал он. - Только не обещаю. Обещать - значит обмануть. А я тебя не хочу обманывать.

В ту ночь они не спали. Говорили о прошлом - о том, что никогда не вернётся. Вспоминали Егора, который умел свистеть в ладони, и свист его разносился над всей округой. Владимир рассказывал, как однажды Егор пришёл к нему на покос и целый час свистел жаворонков - настоящие жаворонки прилетели и кружили над полем, не понимая, где свой, а где чужой. Борис вспомнил, как он сам в детстве завидовал Егору и пытался научиться, но ничего не выходило - только шипение и стыд. Все засмеялись - первый раз за долгое время.

Вспоминали Фёдора, который всегда говорил правду. Даже когда правда была не нужна. Даже когда правда ранила. Даже когда все молчали, Фёдор открывал рот и изрекал: «Вы неправы». И все злились, а потом, через час, понимали, что он был прав.

- Федя был жестоким, - сказал Владимир.

- Он был честным, - поправил Борис. - Жестокость - это когда тебе больно и ты делаешь больно другим. А Федя просто не умел врать. Это разные вещи.

Вспоминали Григория - его злость, которая на самом деле была страхом. Страхом перед тем, что он окажется никому не нужным, что его бросят, что он умрёт в одиночестве. Алексей сказал, что Григорий однажды признался ему: «Я никогда не сплю спокойно, потому что боюсь, что утром все уйдут, а я останусь». Тогда Алексей не понял. А теперь понял.

Вспоминали Дмитрия - его тишина была от доброты. Он боялся сказать лишнего, обидеть, задеть. Он впитывал в себя чужие боли, как губка, и никогда не жаловался. «Димка был святым, - сказал Владимир. - Самый лучший из нас».

Потом вспоминали мостик. Дуб. Траву выше роста. Воду, которую можно было пить прямо из ручья, опустив лицо. Солнце на закате, которое красило всё золотом.

- Знаешь, - сказал Владимир, помешивая в котёлке. - Мне иногда снится, что мы все там. Все семеро. Сидим, болтаем ногами в воде. И вода холодная, но почему-то приятно. И Егор свистит. И Фёдор говорит: «Не свисти, денег не будет». А Егор свистит громче.

- Мне тоже снится, - сказал Борис. - Только я просыпаюсь, и здесь мрак, и я не понимаю, где сон, а где явь. Смешивается всё. Может, это всё сон? Может, мы и не уходили никуда? Может, мы всё ещё на мостике, и война нам приснилась?

- Оба - явь, - сказал Алексей. - Просто одно было раньше, а другое - сейчас.

Они замолчали. За стенкой землянки выл ветер - по-зимнему злой, протяжный. Где-то далеко, в той стороне, куда им нельзя было идти, продолжали гибнуть люди. Грохотали взрывы. Сгорали деревни. А здесь, в этой крошечной землянке, трое мужчин вспоминали, каково это - быть счастливыми.

Начало марта принесло оттепель. Снег стал таять - сначала на южных склонах оврагов, потом на дорогах, потом повсюду. Воздух наполнился запахом мокрой земли - тем особенным, весенним запахом, который обещает обновление. Но для Алексея, Бориса и Владимира оттепель стала новой опасностью.

Снег оседал, обнажая следы. Те самые следы, которые всю зиму были надёжно спрятаны под белой пеленой. Патрули врагов, которые зимой сидели по сёлам и грелись у печей, теперь снова начали прочёсывать леса. Они искали прячущихся - партизан, беженцев, просто людей, которые не захотели умирать.

Жители окрестных деревень, те немногие, кто ещё оставался на своих местах, предупреждали через посыльных: «Уходите дальше, они ищут. Каждый день шныряют по лесам с собаками. Нашли схрон в Студёном овраге - всех расстреляли».

Но идти дальше было некуда. На юге - фронт. На севере - сожжённые деревни. На западе - враги. На востоке - бесконечный лес, который скоро начнёт покрываться зелёной листвой, но пока стоял голый и прозрачный, как скелет.

Они держались из последних сил. Алексей забрасывал силки дальше, в самую чащу, чтобы не оставлять следов возле землянки. Владимир перестал разводить огонь днём - только по ночам, и то на короткое время. Борис кашлял тише - не потому, что кашель утих, а потому, что он научился душить его в себе, до крови закусывая рукав.

Но они держались.

Ведь оставалось всего ничего. До весны. До конца войны, которая, как шептались люди, уже дышала на ладан. До возвращения.