долгая дорога домой

Семь дней прошло с тех пор, как Григорий и Дмитрий ушли в снежную мглу. Семь дней, которые растянулись в вечность. Алексей, Борис и Владимир брели на юг, но почти не продвинулись - снег валил не переставая, занося тропы, сбивая ориентиры. Они ночевали под елями, зарываясь в снег, как медведи в берлоги, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Ели кору и замёрзшие ягоды, которые иногда попадались на обнажённых кустах.

Каждый вечер Алексей смотрел в ту сторону, куда ушли Григорий и Дмитрий, и молчал. Борис понимал его молчание. Владимир старался не смотреть туда вообще.

Они ни разу не произнесли их имён вслух. Боялись, наверное, что если назовут - станет окончательно ясно, что они не вернутся.

Но Борис знал. Он чувствовал это сердцем - своим больным, разбитым сердцем, которое билось то чаще, то реже, словно отмеряло чьи-то последние минуты. Он не говорил Алексею о своих предчувствиях. Зачем? Алексей и так выглядел так, будто нёс на плечах весь вес неба.

Это случилось на восьмой день. С утра выдалось ясное - редкое явление в ту зиму. Небо было бледно-голубым, почти белым, и солнце, негреющее, но яркое, слепило глаза, отражаясь от бескрайней снежной равнины. Владимир вызвался собрать хворост для костра - дрова кончились ещё вчера вечером, и ночь они провели без огня, прижавшись друг к другу как можно теснее.

- Я недалеко, - сказал Владимир на прощание. - Вернусь через час.

Он ушёл в лес, ломая сухие ветки с нижних ярусов елей. Хворост попадался редко - всё, что могло гореть, давно было собрано, но Владимир упрямо углублялся всё дальше в чащу. Ему хотелось побыть одному. Слишком тяжело было постоянно видеть лица Алексея и Бориса - одно застывшее в каменном спокойствии, другое - в полупрозрачной, почти неземной тишине.

Он шёл примерно полчаса, когда лес начал редеть. Впереди показалась небольшая ложбина - овраг, заваленный снегом, с крутыми склонами, поросшими молодыми соснами. Владимир уже хотел повернуть назад, но что-то заставило его подойти ближе. Может быть, запах. Тот самый, который он уже научился распознавать за месяцы войны - запах смерти. Сладковатый, тяжёлый, невыносимый.

Он перевалил через край ложбины и замер.

Внизу, на дне оврага, присыпанные свежим снегом, лежали два тела. Владимир узнал их сразу, ещё до того, как разглядел лица. Одно - огромное, широкоплечее, в чёрной, задубевшей от крови шинели, которая когда-то была Григорьевым тулупом. Второе - маленькое, съёжившееся, почти детское. Дмитрий.

Владимир стоял над ними, не в силах двинуться. Ноги приросли к земле. Руки, сжимавшие охапку хвороста, задрожали, и ветки посыпались в снег. Он смотрел на замёрзшие лица - Григория и Дмитрия - и не мог поверить. Ещё неделю назад они спорили у костра. Ещё неделю назад Дмитрий сказал «простите» и отшатнулся от Борисовой руки. А теперь...

Он медленно, очень медленно опустился на колени. Снег сразу же промочил штаны, но Владимир не чувствовал холода. Он протянул руку и закрыл глаза сначала Дмитрию - маленькие, вылезшие из орбит от холода, застывшие в немом ужасе. Сделать это оказалось трудно: веки примерзли к глазным яблокам, и Владимиру пришлось согреть их своим дыханием. Потом он повернулся к Григорию. Тот лежал на спине, раскинув руки, и его чёрные глаза смотрели в небо - пустые, уже не злые, не испуганные. Просто пустые. Владимир закрыл и их.

Руки его тряслись. От холода? От горя? Он не знал.

Рядом с телами он заметил следы сапог - много следов, чужих, с чётким рисунком протектора. И окурки - дешёвые, солдатские, разбросанные по снегу. Патруль. Они наткнулись на вражеский дозор и не успели убежать. Судя по замёрзшим лицам, смерть была мгновенной. Пулевые ранения - Григорию в затылок, Дмитрию в спину. Они даже не побежали в разные стороны. Просто упали. Просто умерли.

Владимир не мог отвести взгляд от маленькой руки Дмитрия. В ней всё ещё была зажата та самая иконка, которую он взял из дома при побеге. Маленькая, медная, почерневшая от времени. Дмитрий не выпустил её даже в смерти.

Когда Владимир вернулся к костру - без хвороста, с пустыми руками и с таким лицом, которое не нужно было объяснять, - Алексей и Борис поняли всё. Они сидели у догорающего огня, и Борис, ещё до того, как Владимир открыл рот, прижал ладонь к сердцу - привычный жест, когда боль становится невыносимой. Он не плакал. Он просто смотрел на Владимира и ждал.

- Оба? - спросил Алексей. Голос его был пустым, как зимнее поле.

- Оба, - ответил Владимир. И рухнул на снег, будто ноги отказали ему.

Несколько минут никто не говорил. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на снег. Борис кашлянул - сухо, коротко - и сказал:

- Пули?

- Пули. Патруль. В ложбине, в получасе ходьбы к востоку.

- Мгновенно? - спросил Алексей.

- Думаю, да. Лица... спокойные. Ну, насколько это возможно.

Алексей долго молчал, глядя в огонь. Он сидел неподвижно, сжав кулаки, и только желваки ходили под скулами. Потом, с усилием, будто выдавливая из себя каждое слово, он сказал:

- Это я виноват. Я не удержал их. Я должен был... мог... встать и пойти за ними. Или не отпускать их с того самого вечера. Или...

- Ты не мог их удержать, - перебил его Владимир. Голос его звучал грубо, почти сердито, но в этой грубости сквозило что-то отчаянное, ломающееся. - Они сами решили. Они сами ушли. Ты не держал их за руки.

- Но если бы я был лучше... если бы вёл нас правильнее... они бы не захотели уходить.

- Хватит! - Борис оборвал его так резко, что оба вздрогнули. Борис вообще редко повышал голос - это было не в его природе. Но сейчас он почти кричал. - Хватит, Алексей. Виновата война. Виноваты те, кто начал стрелять. Мы - нет! Мы просто пытались выжить. Мы не просили их убивать. Мы не просили приходить в нашу деревню, жечь наши дома, расстреливать наших друзей. Ты не Бог, чтобы отвечать за всех. Ты такой же человек. И ты делал всё, что мог.

Алексей поднял на него глаза. В них стояли слёзы - он не плакал, но слёзы были там, на грани. Он не ответил. Просто кивнул. Один короткий, почти незаметный кивок.

Они пошли к ложбине все вместе. Борис еле переставлял ноги - сердце колотилось так, что каждый шаг давался с трудом, но он не остался. Он не мог остаться. Алексей поддерживал его под руку, но смотрел прямо перед собой, не видя ни снега, ни деревьев - только ту ложбину, которая уже навсегда выжглась в его памяти.

Владимир шёл первым, показывая дорогу. Он нёс лопату - единственную, которую им удалось найти в брошенной деревне неделю назад. Маленькую, погнутую, почти непригодную для работы. Но нужно было копать. Замёрзшая земля не поддавалась.

Они спустились в ложбину. Алексей увидел Григория и Дмитрия - и остановился. Смотрел долго, не дыша. Потом подошёл к Дмитрию, наклонился, вынул из его руки иконку. Медная, с вытертым ликом. Спрятал за пазуху.

- Мы возьмём это с собой, - сказал он тихо. - Он хотел, чтобы мы выжили.

Они не похоронили их в земле - замёрзшая земля не поддавалась даже с лопатой. Только снег, только корка льда в полтора аршина глубиной. Они набросали поверх тел веток - сухих, толстых, сколько смогли найти, - и завалили снегом. Получился высокий холмик, почти белый, почти чистый. Владимир наломил еловых лап и утыкал их вокруг, как оградку.

Алексей встал на колени перед холмиком. Достал иконку - тёплую от тела - и положил её на снег, поверх веток.

- Господи, - сказал он. Голос его был тих, но твёрд. - Прими их души, и прости нам всем, что не уберегли. Дай им мир. И дай нам сил дойти. Ради них.

Борис стоял чуть поодаль и смотрел на запад, где за лесом иногда гремело - глухо, далеко, но неумолимо. Война продолжалась. Она не остановилась, чтобы оплакать Григория и Дмитрия. Она никогда не останавливалась.

Владимир заплакал. Впервые за всё время - с того самого дня, как сгорела деревня, как убили Егора и Фёдора, как они бежали через поле. Всё это время он сдерживался, копил в себе, не давал слабины. А теперь слёзы хлынули сами - крупные, горячие, обжигающие морозные щёки. Он плакал молча, отвернувшись к дереву, уткнувшись лицом в шершавую кору. Плечи его вздрагивали. Но звука не было.

- Теперь нас трое, - сказал Алексей, поднимаясь.

- Да, - ответил Борис. - И мы не должны больше никого потерять.

Они двинулись дальше. Снег всё шёл и шёл - крупный, липкий, бесконечный. Он заметал следы, заметал ложбину, заметал холмик из веток и лапника. Через час от могилы не осталось и следа - только белое поле, гладкое, как лист бумаги. Только бледное небо, в котором мерцало негреющее солнце.

Алексей шёл первым, за ним - Борис, опираясь на его руку, и Владимир замыкал строй. Трое. Пятеро потеряно. Двое убиты в первый же день. Двое ушли сами и погибли от пуль. Один умрёт позже - от того, что нельзя увидеть, но можно почувствовать сердцем.

Война не спрашивает имён. Война не разбирает, кто прав, кто виноват. Она просто приходит и забирает своё. В тот день она забрала ещё двоих. Но трое всё ещё шли. Шли в неизвестность, шли на юг, шли туда, где, как говорили когда-то, ещё можно было вздохнуть без страха.

Борис думал о мостике. О траве выше роста. О старом дубе, скрученном, как пальцы молящегося. О том, как Егор свистел в ладони, и свист разносился над водой. О том, как Григорий прыгал на досках, и Владимир ворчал: «Перестань, оборвётся». О том, как Дмитрий молчал и улыбался. О том, как Фёдор измерял всё на свете и не мог измерить главного: как сильно он их всех любил.

- Ты о чём? - спросил Алексей, заметив, что Борис задумался.

- О мостике, - ответил Борис. - Я хочу, чтобы мы когда-нибудь туда вернулись.

- Вернёмся, - сказал Алексей.

- Обязательно, - добавил Владимир.

Они не знали тогда, что вернётся только один. И что вернётся он совсем не так, как обещал.

А пока - снег, лес, тишина. Три пары сапог, утопающих в сугробах. Три сердца, бьющихся в одном ритме - ритме выживания.

Конец седьмой главы.