долгая дорога домой

Снег выпал внезапно, как предательство. Ещё вчера земля была чёрной, мёрзлой, с остатками жёсткой травы, которая хрустела под ногами, как битое стекло. Лес стоял серый и прозрачный, ветки тянулись к небу, как молящие руки. А сегодня утром Алексей открыл глаза и не узнал мира.

Белая пелена лежала на всём: на деревьях, на земле, на их узелках, которые за ночь припорошило так, что они стали похожи на маленькие сугробы. Снег всё ещё падал - крупный, тяжёлый, мокрый. Он не кружился в воздухе, а валил прямо, отвесно, будто кто-то огромный тряс перину над самой землёй.

В одно утро мир стал белым и безмолвным. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким. Ни птиц, ни зверей, ни даже ветра. Только снег шуршал, падая на снег.

- Вот это да, - прошептал Дмитрий. Его голос прозвучал глухо, словно он говорил из-под ватного одеяла.

- Зима, - констатировал Владимир. Он сидел на корточках, обхватив себя руками, и его круглое лицо было испещрено красными пятнами - следы обморожения. - Настоящая зима. А у нас даже валенок нет.

Идти стало невозможно. Ноги проваливались по колено, а то и глубже. Каждый шаг превращался в борьбу: поднять ногу, вытащить её из липкого снежного плена, сделать шаг вперёд - и снова утонуть. Через час такого пути они вымокали до нитки, потому что снег таял от тепла тела и пропитывал одежду ледяной влагой.

Они потеряли дорогу. Не ту дорогу, что ведёт из города в город, - ту, что вообще хоть куда-то ведёт. Они брели наугад, ориентируясь по солнцу, но солнца не было - только белое небо, сливавшееся с белой землёй. Алексеева карта, старая и размокшая, превратилась в кашу. Компас, которым их снабдил один из беженцев на прошлой неделе, показывал то север, то запад, то что-то среднее - будто тоже испугался.

Они потеряли счёт дням. Уже никто не помнил, какое сегодня число, какой месяц. Ноябрь? Декабрь? Они потеряли почти всю надежду. Не ту надежду, которая помогает просыпаться по утрам, - ту, что заставляет идти дальше, когда ноги уже не идут. Ту, что шепчет: «Ещё немного, и будет тепло, будет еда, будет дом».

Дома не было. Тепла не было. Еды почти не было.

Именно в эти дни Григорий и Дмитрий стали всё чаще отдаляться от остальных. Это было незаметно сначала: они просто шли чуть позади, не стараясь догнать Алексея, который по-прежнему возглавлял колонну. Потом они начали останавливаться чаще - поправить узелок, завязать сапог, просто перевести дух. Алексей оглядывался, ждал, но они не торопились.

Потом они начали разговаривать шёпотом. Шли в трёх шагах позади, наклонялись друг к другу, и ветер уносил их слова. Когда Алексей спрашивал, о чём речь, Григорий отвечал: «Так, ни о чём». А Дмитрий отводил глаза.

- Что с ними? - спросил однажды Владимир, когда они остановились на ночлег в низине между двух холмов.

- Не знаю, - ответил Алексей. - Григорий что-то задумал. И Димка поддаётся.

- Димка всегда поддаётся. Он слабый.

- Он не слабый. Он просто... не умеет говорить «нет».

Борис, который сидел у дымящегося костра - дрова были сырыми, огонь еле теплился, - поднял голову:

- Может, нам просто поговорить с ними? Не как командир с подчинёнными. А как... друзья?

- Мы и так друзья, - сказал Алексей. - Но дружба не значит, что они должны говорить мне всё.

- Может, должны, - тихо ответил Борис. - Потому что если не нам - то кому?

Алексей не нашёлся что ответить.

Однажды вечером они разожгли маленький костёр в ложбине между корнями старой ели. Ель была огромной - наверное, самой старой в этом лесу. Её нижние ветви стелились по земле, образуя живой шатёр, а корни вздыбились, создавая нечто вроде пещеры. Здесь было почти сухо и почти не дуло. Идеальное место для привала.

Они сидели впятером вокруг огня, но не вместе. Алексей, Борис и Владимир - с одной стороны, Григорий и Дмитрий - с другой. Между ними лежала невидимая черта, которую никто не решался переступить.

Дрова трещали. Снег падал с веток - тяжелыми хлопьями, которые бесшумно взрывались в огне. Было холодно, хотя костёр горел уже час. Холод пробирался под одежду, заползал за воротник, сковывал пальцы. Дмитрий прижимал руки к животу, пытаясь согреть их дыханием. Григорий сидел, вытянув ноги к огню, и смотрел на пламя немигающим взглядом - в его чёрных глазах отражались красные блики, и от этого взгляд казался безумным.

- Хватит! - вдруг закричал Григорий, вскакивая. Его голос эхом разлетелся по лесу, и с нескольких деревьев посыпался снег. - Хватит делать вид, что мы семья! Хватит притворяться, что мы идём куда-то! Хватит!

- Что случилось? - спросил Алексей, поднимая голову. Он не вскочил - он вообще редко вскакивал, предпочитая спокойствие резким движениям. Но в его серых глазах застыла тревога.

- Случилось то, что ты ведёшь нас в никуда! - Григорий сделал шаг вперёд, и пламя костра метнулось в сторону, будто испугавшись. - Мы ходим кругами! Кругами, понимаешь? Вчера я узнал этот овраг - мы были здесь месяц назад! Та же самая сломанная сосна на склоне. Те же коряги. Тот же запах.

- Это разные овраги, - попытался успокоить его Борис. Он подался вперёд, протянул руку, словно хотел коснуться Григория, чтобы вернуть его в реальность. - Похожие, но разные. Леса везде одинаковые.

- Нет! Не одинаковые! - Григорий отмахнулся от его руки, как от назойливой мухи. - Я помню эту сосну! Она сломана на высоте трёх метров, и верхушка висит на коре! Я помню, потому что тогда Дмитрий поранил о неё руку!

Все посмотрели на Дмитрия. Тот молчал, опустив глаза. На правой ладони у него действительно заживал длинный порез - засохшая корка, которая трескалась, когда он сжимал кулак.

- Это в самом деле та сосна? - спросил Алексей, глядя на Дмитрия.

Дмитрий не поднял глаз. Но едва заметно кивнул.

Алексей побледнел. Он не знал. Он не мог знать - лес был огромен, и он водил их, как умел. Но ошибался. Ошибался.

- И ты, Алексей, не умеешь читать карту, - продолжал Григорий, и его голос становился всё громче, всё злее. - Ты водишь нас как слепых щенков. Мы бродим по одному и тому же месту уже две недели! У нас кончились спички, кончилась соль, хлеб мы съели ещё неделю назад. Мы едим кору и мёрзлых мышей, если повезёт. И ты говоришь: «Всё будет хорошо»?

- Я не говорю «всё будет хорошо», - спокойно, но жёстко ответил Алексей. - Я говорю: «Надо идти».

- Куда?! - Григорий почти кричал. - Куда мы идём, Алексей? Назови мне направление! Назови цель! Скажи, зачем мы встаём каждое утро и зарываем ноги в снег?

- Чтобы выжить.

- Мы не выживаем! Мы умираем медленно! Каждый день по чуть-чуть! Завтра умрёт Борис - ты посмотри на него, он уже почти не дышит. Послезавтра - Дмитрий. Потом Владимир. Потом ты. Потом я. И никто даже не вспомнит, как нас звали!

Владимир вскочил:

- А ты предлагаешь? Разделиться? Отлично! Иди один, посмотрим, как далеко уйдёшь. Ты сильный, ты большой. В лесу полно волков. Иди, покажи им, какой ты смелый.

- Не один, - Григорий обернулся к Дмитрию, сидевшему на корточках у костра. - С Дмитрием. Мы пойдём на восток. Говорят, за лесом начинаются жилые места. Там можно найти приют.

Дмитрий поднял глаза. На его лице был страх - настоящий, животный страх. Но в этом страхе было и что-то ещё. Облегчение? Надежда? Алексей не мог разобрать.

- Я... я не хочу больше ссориться, - сказал Дмитрий, и голос его дрожал. - Каждый день - ссоры. Каждый вечер - кто прав, кто виноват. Может быть, правда, лучше разойтись? Тише будет. Спокойнее.

- Ты с ума сошёл, - прошептал Борис. Он даже привстал, опираясь на руку, и его лицо - бледное, прозрачное - выражало неподдельный ужас. - Мы остались впятером. Нас было семеро. Семеро, Дмитрий! Ты помнишь мостик? Помнишь, как мы сидели на досках и обещали держаться вместе? Неужели ты хочешь, чтобы нас стало трое?

- Я хочу выжить, - ответил Дмитрий, и в его голосе вдруг появилась твёрдость, которой Борис никогда раньше не слышал. - А здесь я не выживу. Ты это знаешь. Я слабый. Я медленный. Я только обуза для вас. А с Григорием... с Григорием мне будет легче. Он сильный. Он меня не бросит.

Григорий посмотрел на Дмитрия, и в его взгляде мелькнуло что-то - может быть, благодарность, может быть, удивление. Он не ожидал, что Дмитрий так легко согласится.

Алексей долго молчал. Смотрел на Григория, на Дмитрия, на огонь, который почти погас - дрова кончились, остались только угли, тлеющие красными глазками. Потом встал. Расправил плечи. Сказал:

- Если вы уйдёте - я не смогу вас остановить. Я не держу силой. Но запомните: мостик. Мы обещали держаться вместе. Все семеро. Помните? Вы помните это обещание?

Григорий усмехнулся горько. Усмешка вышла кривой, злой.

- Мостик. Детские сказки. Мостик сгорел вместе с деревней, вместе с Егором и Фёдором, вместе со всем, что мы любили. Нет никакого мостика, Алексей. Есть только снег, голод и смерть. И если ты хочешь умереть - умирай. А я не хочу.

Он подхватил свой узелок - маленький, жалкий, перевязанный верёвкой. Дмитрий нерешительно встал. Он смотрел на Бориса, который всё ещё сидел на земле, протянув к нему руку. Рука Бориса была тонкой, бледной, почти прозрачной - сквозь кожу просвечивали синие вены. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку.

- Простите, - сказал Дмитрий. Он сделал шаг назад, отшатнулся от Борисовой руки, как от огня. - Простите меня. Я не хочу умирать.

Он повернулся и пошёл за Григорием. Они ушли в снежную мглу - низкую, белую, непроглядную. Через несколько шагов их фигуры стали расплывчатыми, а ещё через минуту исчезли совсем. Только тёмные пятна следов остались на снегу, но и их скоро засыплет.

Алексей, Борис и Владимир остались у догорающего костра. Никто не проронил ни слова. Владимир опустился на землю, привалился спиной к еловому стволу и закрыл глаза. Алексей стоял, глядя в ту сторону, куда ушли Григорий и Дмитрий, но уже ничего не видел - только снег, снег, снег.

Ветки трещали - последние угли догорали. Снег падал с верхних ветвей ели, когда порывы ветра раскачивали их. Белые хлопья падали в костёр, шипели, исчезали.

- Я должен был их остановить, - сказал наконец Алексей.

- Ты не мог, - ответил Владимир, не открывая глаз.

- Мог. Я главный. Моё слово - закон. Я сказал: «Не уходите». Они ушли.

- Слово - закон, только если его хотят слышать. Они не хотели.

Борис сидел, обхватив колени, и молчал. В его голове ворочалась одна мысль - тяжёлая, липкая, невыносимая. В ту ночь Борис впервые подумал: «А вдруг мы все умрём, и никто никогда не вспомнит про мостик? Вдруг трава вырастет выше роста, укроет наши кости, и никто никогда не узнает, что мы здесь сидели, что мы любили друг друга, что мы обещали вернуться?»

Он не сказал этого вслух. Но Алексей, взглянув на него, понял. Понял без слов. Потому что сам думал о том же.

Они так и не легли спать. Сидели у затухающего костра - три человека, три тени. Снег падал и падал, стирая следы Григория и Дмитрия, стирая их самих из этого мира. К полуночи костёр погас окончательно, и они остались в темноте. Только снег светился - тусклым белым светом, которого было достаточно, чтобы видеть очертания друг друга.

- Что будем делать? - спросил Владимир.

- Идти дальше, - сказал Алексей. - На юг. Один, другой, третий. Теперь нас трое.

- А Григорий? Дмитрий?

- Они выбрали свою дорогу. Может, они правы. Может, нет. Мы узнаем это только потом.

- Если мы доживём до «потом», - горько заметил Владимир.

- Доживём, - ответил Борис. Голос его был еле слышен - кашель и холод высушили горло. - Мы должны дожить. Ради мостика. Ради них.

Владимир хотел было спросить: «Ради кого - них?», но передумал. Он знал.

Под утро, когда небо на востоке начало светлеть (хотя солнце всё равно было не видно за тучами), Алексей встал. Помог подняться Борису. Кивнул Владимиру.

- Пошли, - сказал он.

Они пошли. Трое. Снег скрипел под ногами. Впереди была зима, и никто не знал, сколько им ещё осталось.

Но они шли.

Конец шестой главы.