долгая дорога домой

Прошёл месяц. Или два - они сбились со счёта. Дни слились в один бесконечный серый поток, в котором не было ни воскресений, ни праздников, ни даже утра или вечера. Было только «темно» и «не совсем темно». Было «идти» и «лежать». Было «есть» - если повезёт - и «не есть» - если не повезёт.

Октябрь перевалил за середину, а потом и вовсе кончился. Листья с деревьев облетели полностью, и лес стоял голый, прозрачный, как скелет. Сквозь ветви было видно небо - низкое, свинцовое, без единого просвета. По ночам ударяли первые заморозки: трава по утрам хрустела под ногами, лужи покрывались тонкой ледяной коркой, и дыхание вырывалось изо рта белыми клубами.

У них не было тёплой одежды. Летние рубахи, дырявые портки, сапоги, которые давно промокли и не просыхали. Владимир отдал свой тулуп Дмитрию, потому что тот дрожал сильнее всех, и теперь сам ходил в одной поддёвке, синий от холода. Алексей отдал Борису свой шарф - тот самый, серый, вязаный матерью. Борис замотал им горло, но кашель не проходил. Кашель становился всё глубже, всё хриплее, и иногда, по ночам, Алексею казалось, что Борис не кашляет, а задыхается.

По ночам они прижимались друг к другу, как щенки в одной корзине. Спали в обнимку, переплетясь руками и ногами, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Григорий, который раньше не терпел прикосновений, теперь сам заползал в самую середину и затихал. Дмитрий, самый маленький, спал в позе эмбриона, свернувшись калачиком. Алексей всегда оказывался с краю - он считал, что должен защищать остальных, даже во сне. Часто он вообще не спал. Смотрел в темноту и слушал, как дышат его спутники. Насчитывал вдохи. Боялся, что однажды утром чьё-то дыхание не начнётся снова.

Однажды вечером, когда они укрылись в овраге, заваленном сухим валежником, Владимир не выдержал.

- Так нельзя, - сказал он. Голос его осип от холода и молчания. - Мы замёрзнем насмерть. Сегодня ночью у Дмитрия зуб на зуб не попадал. У Бориса кашель уже с кровью - я видел. Нужно найти деревню. Любую. Где можно переночевать в тепле. Где есть печь.

- А если там враги? - спросил Дмитрий. Он сидел, обхватив колени, и мелко трясся. Его лицо под слоем грязи было серым.

- А если здесь волки? - ответил Владимир. - Или мы сами друг друга загрызём от холода и голода? Ты выбираешь: умереть от пули или умереть от простуды?

- Тише, - сказал Алексей. - Не надо никого пугать.

- А что делать? - Владимир повернулся к нему. В его маленьких карих глазах горела злость отчаяния. - Ты главный. Ты реши. Но если мы ещё одну ночь проведём под открытым небом, я не ручаюсь, что утром мы все проснёмся.

Алексей долго молчал. Смотрел на Бориса, который сидел чуть поодаль, привалясь спиной к склону оврага, и дышал тяжело, с присвистом. Смотрел на Дмитрия, который уже не плакал - просто тихо умирал от холода. Потом перевёл взгляд на Григория - тот смотрел в пустоту, ничего не выражая.

- Хорошо, - сказал Алексей. - Завтра на рассвете зайдём в ближайшую деревню. Я пойду один. Если чисто, вернусь за вами. Если не вернусь через час - уходите без меня дальше, на юг.

- Нет, - сказал Борис, и голос его, несмотря на кашель, прозвучал твёрдо. - Ты не пойдёшь один. Я с тобой.

- Ты еле стоишь.

- Я буду стоять.

Алексей посмотрел на него и понял, что спорить бесполезно. Так же, как бесполезно было спорить с Борисом о чём-либо, когда он уже сказал «да».

- Ладно. Вдвоём. Остальные ждут здесь.

Деревня оказалась почти пустой. Они подошли к ней на рассвете, когда небо на востоке только начинало светлеть, а дома ещё спали. Алексей шёл впереди, сжимая в руке отцовский нож. Борис - за ним, на шаг отставая, стараясь не кашлять.

Деревня была маленькой - домов пятнадцать, не больше. Кое-где крыши провалились, в окнах зияли чёрные провалы. Жители разбежались - кто с первыми выстрелами, кто ещё раньше. Остались только те, кому некуда было бежать: старики, больные, несколько истощённых собак, которые даже не лаяли на чужих - только поднимали головы и смотрели усталыми глазами.

У крайнего дома, самого покосившегося, на крыльце сидела старуха. Лицо её было изрезано морщинами, как старая карта, руки высохшие, скрюченные. Она курила трубку и смотрела на пришельцев без удивления, будто ждала их.

- Откуда будете, соколики? - спросила она. Голос у неё был скрипучий, но не злой.

- С севера, - ответил Алексей. - Ищем, где переночевать.

Старуха оглядела их - грязных, оборванных, дрожащих от холода. Перевела взгляд на Бориса, который кашлял, зажимая рот рукой. Вздохнула.

- Баня у меня за огородом. Нетопленая, но крыша целая и стены держатся. Можете там пересидеть. Только тихо. Наши здесь появляются редко, но лучше не рисковать. Называют себя «освободителями», а освободили - одни головешки.

- Спасибо, бабушка, - сказал Алексей.

- Не бабушка я. Ульяной звать. А вы как выживете - мне уже не важно. На том свете встретимся - поклонитесь, коли вспомните.

Она отвернулась и ушла в дом, постукивая клюкой.

Баня оказалась просторной, с низким потолком, с печкой-каменкой посередине. Пахло золой, сухими вениками и чем-то ещё - то ли мятой, то ли просто старостью. Стены были чёрными от копоти, нары - кривыми, но дерево не гнилое. Алексей нашёл в углу охапку дров - видно, Ульяна на зиму готовилась. Печь растопили с трудом: спички кончались, дерево было сыроватым, но Владимир, который в мирной жизни работал с лесом, знал, как разжечь и мокрое полено. Через час в бане стало тепло. Впервые за много дней они сняли мокрую одежду, развесили её на верёвках, сами закутались в тряпьё, которое нашли тут же - какие-то старые половики, мешковину, овчинные лоскуты.

Ульяна принесла им похлёбку - горячую, жидкую, на какой-то кости, но пахло от неё так, что у всех потекли слюни. Ели молча, обжигаясь, не разбирая вкуса. Впервые за долгое время у каждого была полная миска. А у Бориса - даже две, хотя он съел только половину первой - сердце сдавливало желудок, не давало проглотить лишнего.

Они прожили в бане пять дней. Отогревались, отсыпались, отмывались в ледяной воде из колодца - по очереди, с воплями и матом. Дмитрий нашёл в углу старую гармонь - без одной клавиши, расстроенную - и тихо перебирал лады вечерами, извлекая из неё жалобные, но почему-то успокаивающие звуки. Борис почти не кашлял - тепло и покой сделали своё дело.

Но покой в их положении был обманчив. И они это знали.

Это случилось на четвёртый день. Григорий, который всё это время ходил мрачнее тучи, нашёл в бане старый нож. Ржавый, с отколотым кончиком, но всё ещё острый. Он спрятал его в рукав, прижал к запястью, и, наверное, никто бы не заметил, если бы Дмитрий не увидел случайно, когда Григорий потянулся за хлебом.

- Зачем тебе нож? - спросил Дмитрий тихо. В его голосе не было страха - только удивление и лёгкая тревога.

- Для защиты, - ответил Григорий, не глядя на него.

- От кого? От нас?

- От всех, - Григорий поднял глаза. В его взгляде была такая тоска, что Дмитрий на мгновение отшатнулся. - От всех, кто захочет нас убить. Я больше не собираюсь быть безоружным. Помнишь Егора? Помнишь, как он упал на землю и даже руки не вытянул? Если бы у него был нож... если бы он мог хоть что-то сделать...

- Нож против пули? - усмехнулся Владимир, который услышал разговор.

- Пуля может кончиться, - огрызнулся Григорий. - А нож - нет. Патроны кончаются, а рука с ножом - пока жив человек.

- Ты готов кого-то зарезать? - спросил Владимир. - Ты? Рука не дрогнет?

- А ты проверь, - тихо сказал Григорий, и в этом шёпоте было столько стали, что Владимир замолчал.

Алексей, который до этого сидел у печки, перематывая портянки, поднялся и подошёл к Григорию.

- Дай нож мне, - сказал он спокойно. - Мы распределим оружие поровну. У каждого должен быть шанс. Но прятать нож в рукаве и никому не говорить - это не про защиту. Это про недоверие.

- Не дам, - Григорий сделал шаг назад. - Ты не мой командир.

- А кто твой командир? - спросил Борис. Он сидел на нарах, укутанный в половики, и смотрел на Григория устало, без зла. - Ты сам? Тогда командуй. Но что ты прикажешь себе? Сжимать нож в кармане и бояться, что кто-то подойдёт сзади?

Григорий молчал. Его лицо под слоем грязи и щетины было непроницаемым. Но пальцы, сжимавшие рукоятку ножа, дрожали.

- Мы прошли столько вместе, - сказал Борис, вставая. Он шагнул к Григорию - медленно, осторожно, как к раненому зверю. - Ты был с нами в амбаре, когда убили Егора. Ты бежал через поле, когда горела церковь. Ты спал в лесу, прижавшись к Дмитрию, хотя он боялся, что ты его раздавишь. Неужели ты готов порвать из-за куска металла?

Тишина длилась долго. Слышно было, как потрескивают дрова в печке. Владимир замер, не дыша. Дмитрий сидел белый как полотно. Алексей не двигался.

Григорий смотрел на Бориса. Потом перевёл взгляд на нож - старый, ржавый, никудышный - и вдруг выдохнул. Выдохнул так, будто выпустил из себя всё напряжение последних недель. Протянул нож рукояткой вперёд.

- Держи, - сказал он хрипло. - Но запомните: я не забыл, как вы меня не слушали, когда я предлагал уйти раньше. Если бы ушли тогда - Егор и Фёдор были бы живы.

- А я не забыл, как ты хотел бросить Дмитрия в лесу, когда он ногу подвернул, - сказал Владимир.

Григорий побледнел. Побледнел так, что стал похож на Бориса в его самые тяжёлые минуты.

- Это была не моя идея, - прошептал он.

- Ты сказал: «Он нас задержит», - голос Владимира был жёстким, беспощадным. - Я слышал. Твоими ушами.

- Я сказал это от страха! - Григорий почти крикнул. - От страха, что все умрут! Что нас найдут! Что я останусь один! Ты не знаешь, что такое просыпаться каждую ночь и думать: может, сегодня?

- Знаю, - тихо сказал Владимир. И в его голосе вдруг пропала жёсткость. Потому что каждый из них знал. Каждый просыпался и думал.

Алексей подошёл к Григорию, взял нож - взял, а не вырвал - и положил на лавку.

- Страх не оправдание, - сказал он. - Но мы всё ещё вместе. И это главное. Ты напуган, Григорий. Я напуган. Все напуганы. Но мы не бросаем друг друга. Мы не прячем ножи в рукавах. Мы - одна семья. Помнишь? Мостик. Трава выше роста. Мы обещали.

Григорий смотрел в пол. Его плечи дрожали - то ли от холода, то ли от того, что он сдерживал слёзы. Он не плакал. Но это было близко.

- Прости, - сказал он наконец еле слышно. - Я... не хотел.

- Мы знаем, - сказал Борис.

В ту ночь никто не спал. Владимир ворочался на нарах, вздыхал. Дмитрий тихо молился - шёпотом, в угол. Борис сидел, прислонившись к стене, и смотрел на Алексея. Алексей сидел у окна, глядя на звёзды. Григорий лежал с открытыми глазами, и в его взгляде было что-то новое - может быть, смирение.

- Алексей, - позвал Борис.

- Что?

- Ты думаешь о них?

- Всегда.

- Я тоже. Иногда мне кажется, что Егор сейчас свистнет - и мы проснёмся. И всё будет как прежде.

Алексей не ответил. Потому что знал: прежде не будет уже никогда.

Утром они покинули баню. Ульяна стояла на крыльце, постукивая клюкой, смотрела им вслед.

- Попутного ветра, - сказала она. - И чтоб не нашли.

Они ушли в лес. Трава под ногами была сухой и жёсткой - вся трава уже давно отмерла, стояла жёлтая, ломкая, хрустела под сапогами. Впереди была зима. Белая, холодная, безжалостная.

И ни один из них не знал, сколько ещё зимы им предстоит пережить.

Конец пятой главы.