Глава четвёртая. Бегство пятерых
Глава четвёртая. Бегство пятерых
Первые недели после того, как они покинули деревню, стали самыми страшными в их жизни. Не потому, что они были голодны - голод пришёл позже. Не потому, что они замёрзли - впереди была ещё целая осень, и ночи стояли прохладные, но не лютые. Самым страшным была потерянность. Они не знали, куда идут. Не знали, есть ли впереди хоть что-то, кроме леса, полей и бесконечного серого неба. И не знали, вернутся ли когда-нибудь.
Пятеро - Алексей, Борис, Владимир, Григорий, Дмитрий - брели на юг, как могли. Днём они прятались: в оврагах, густо заросших кустарником, в заброшенных стогах сена, которые попадались на полях, в лесных балках, где вода сочилась из глины и земля была мокрой и холодной. Ночью, когда темнота укрывала их от чужих глаз, они выходили на дороги и шли. Шли, пока ноги не отказывались слушаться. Останавливались только затем, чтобы перевести дух, и снова шли.
Алексей шёл первым. Он чувствовал на себе этот груз - ответственность за четверых жизней - и нёс его молча, не жалуясь. Спутники смотрели на его широкую спину и пытались не думать о том, что будет, если и он устанет.
Ели то, что находили. Дикие яблоки - мелкие, кислые, червивые, но сладкие от того, что они были единственной едой за день. Сырые грибы, которые Дмитрий собирал в лесу, боясь ошибиться и нарвать поганок. Трава, которую Борис называл «салатом», хотя она горчила и оставляла на языке противное послевкусие. Однажды Владимир нашёл птичье гнездо с тремя яйцами - их поделили на пятерых, и каждый получил кусочек не больше ногтя. Никто не жаловался. Жалобы отнимали силы.
В тот день они вышли к мелкой речушке - неширокой, неглубокой, с каменистым дном и прозрачной водой. Борис долго стоял на берегу, вглядываясь в воду. Потом вдруг скинул сапоги, закатал штаны выше колен и шагнул в холодную октябрьскую воду.
- Ты что, с ума сошёл? - крикнул Владимир. - Простудишься!
- Тише, - ответил Борис, не оборачиваясь. - Я знаю, что делаю.
Он замер, словно цапля, чуть согнув колени, вытянув руки вперёд. Прошло несколько секунд. Потом - резкое движение, плеск воды, и в руках у Бориса билась серебристая рыбка, маленькая, с ладонь, но живая.
- Как ты это сделал? - изумился Дмитрий, который никогда не умел ловить рыбу руками.
- Голод не тётка, - ответил Борис, выбираясь на берег. Он улыбался - впервые за много дней, - но улыбка тут же сменилась приступом кашля. Борис согнулся пополам, закашлялся глухо, натужно, прижимая руку к груди. От холода и сырости кашель начал мучить его уже несколько дней. Он старался скрывать это, но скрыть было трудно.
Алексей подхватил его под локоть, помог дойти до берега. Рыбку отдал Дмитрию - тот почистил её перочинным ножом, и они съели сырую, разделив на пятерых. Она пахла тиной и была жёсткой, но никто не жаловался. Сырая рыба - это не сырые грибы.
Они старались не ссориться. Все понимали, что ссоры в их положении - роскошь, которую они не могут себе позволить. Но напряжение росло с каждым днём. У каждого был свой характер, своё представление о том, как выжить. И эти представления сталкивались, как льдины весной.
Владимир, как самый старший, пытался командовать. Он привык опекать остальных, привык, что его слушаются. Но теперь, в этом лесу, его авторитет дал трещину. Алексей, который раньше охотно уступал старшему, вдруг начал спорить. Не потому, что хотел власти. Просто он видел, что Владимир ошибается, а молчать не умел.
Однажды вечером, когда они укрылись в полуразвалившемся шалаше лесника, Владимир развернул помятую карту - единственную карту, которую ему удалось выпросить у одного крестьянина прежде, чем тот закрыл дверь перед их лицами. Карта была старая, ещё дореволюционная, и половина названий на ней уже не существовала. Но это было всё, что у них было.
- Надо идти на юго-восток, - сказал Владимир, водя пальцем по серой бумаге. - Здесь, видите? Леса кончаются, начинаются болота. Враги туда не сунутся. Там нас никто не найдёт.
- Болота - это смерть, - возразил Алексей. Он сидел у входа в шалаш, поджав одну ногу под себя, и смотрел на Владимира холодными серыми глазами. - Там и без врагов пропадёшь. Трясина, мошка, лихорадка. Мы не выживем в болотах.
- Придумаем что-нибудь, - не сдавался Владимир.
- Придумаем? А ты знаешь, как строить плот? Как сушиться, если вокруг одна вода? Как добывать огонь в сырости?
- А ты знаешь? - огрызнулся Владимир.
- Я хотя бы не притворяюсь, что знаю.
- Послушай, Алексей...
- Нет, это ты послушай. Надо идти к людям. В большие сёла. Там мы сможем спрятаться, затеряться среди беженцев.
- К людям? - Владимир усмехнулся горько. - Ты видел, что делают с людьми? Тех же беженцев расстреливают на дорогах, чтобы не мешали. Люди - опасность. А болота - просто болота.
- А ты видел, что делают в болотах? - не сдавался Алексей. - Там даже звери не живут. А мы чем лучше?
Спор разгорался. Григорий сидел в углу, прислонившись к стене, и молчал. Он с каждым днём становился всё мрачнее. Его чёрные волосы слиплись от грязи, на лице застыло выражение угрюмой обречённости. Он уже не бросался драться, не спорил, не кричал. Он просто сидел и смотрел в одну точку, и это было страшнее любых криков.
Дмитрий, наоборот, старался быть полезным. Он нёс хворост, искал воду, чинил обувь, которая разваливалась на ходу. Он не жаловался, не спорил, не высовывался. Делал своё тихое дело и молился про себя, чтобы никто его не заметил и не спросил мнения. Потому что своего мнения у Дмитрия не было. Была только тихая вера в то, что они выживут. И эта вера помогала ему вставать каждое утро.
Борис сидел рядом с Алексеем и не вмешивался в спор. Он кашлял - тихо, стараясь не привлекать внимания, но кашель был глубоким, грудным, и от него сотрясалось всё худое тело. Он понимал, что спор бесполезен. Они спорили не о направлении - они спорили о страхе. Каждый боялся по-своему, и каждый хотел, чтобы его страх был услышан.
Спор затянулся до темноты. Владимир и Алексей говорили уже на повышенных тонах, Григорий мрачно молчал, Дмитрий чинил чей-то сапог и делал вид, что не слышит. Только Борис кашлял и смотрел на огонь - маленький костёр, разожжённый в крошечной печурке лесной сторожки.
- Ребята, - сказал он наконец. Голос его был тихим, но в нём звучала такая усталость, что спор оборвался на полуслове. - Мы можем погибнуть, если не перестанем спорить. Каждый день мы теряем силы на ссоры. Каждый день мы отдаём врагу то, что могли бы отдать себе. Давайте выберем одного главного. Одного, чьи слова будут законом. Иначе мы не дойдём ни до болот, ни до людей.
- И кого? - спросил Григорий с вызовом. В его голосе сквозило: «Только не меня, я не хочу этой ноши».
- Алексея, - неожиданно сказал Дмитрий.
Все повернулись к нему. Дмитрий покраснел - он не привык, чтобы на него смотрели, - но не опустил взгляд. Он сжимал в руках починенный сапог и говорил твёрже, чем когда-либо прежде:
- Потому что он не паникует. Потому что он думает, прежде чем действовать. И потому что он никого не бросил бы. Никогда.
- Почему его? - возмутился Владимир. - Я старше. У меня больше опыта.
- Опыт в чём? - спросил Григорий, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась насмешка. - В том, чтобы спорить?
Владимир покраснел, открыл рот, чтобы ответить, но осекся. Потому что понял: Григорий прав. Он спорил - и только. А Алексей действовал.
Алексей посмотрел на Бориса. Тот сидел, обхватив колени, и едва заметно кивнул. Один кивок. Без слов. Алексей понял.
- Ладно, - сказал Алексей. - Я согласен. Но вы должны слушаться. Даже если кажется, что я не прав. Даже если вы считаете, что знаете лучше. Всё решаю я. Договорились?
- Договорились, - ответил Владимир. Его голос звучал глухо, но он сдержал обиду.
- Договорились, - тихо сказал Дмитрий.
- Договорились, - бросил Борис.
Григорий отвернулся к стене и ничего не сказал. Он не сказал «да», но и не сказал «нет». Он просто отвернулся, и это было хуже любого слова.
В ту ночь Алексей долго не спал. Он сидел у входа в сторожку, глядя на звёзды - холодные, далёкие, равнодушные. Думал о Егоре и Фёдоре. О том, как Егор умел свистеть в ладони. Как свист разносился над высокой травой, над ручьём, над всем миром. И как этот свист теперь умолк навсегда. И о том, что теперь они никогда не соберутся на мостике впятером. Даже если война кончится. Даже если они выживут. Их будет только пятеро. Пятеро из семи.
«Ты справишься, - сказал он себе. - Ты должен».
На следующий день они двинулись на юг, обходя деревни стороной. Алексей принял решение: никаких сёл, никаких людей. Только леса, поля и ночные переходы. Люди - это опасность. Люди могут выдать. Люди могут предать. Они должны стать невидимками.
Борис кашлял всё сильнее, но скрывал это. Он отходил в сторону, когда приступ накатывал, сгибался пополам, зажимал рот рукавом, чтобы не слышно было. Потом возвращался, бледный, с влажными глазами, и делал вид, что ничего не случилось. Алексей видел. Алексей всё видел, но молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что не мог вылечить сердце, которое билось как загнанная птица.
Они шли медленно. Дмитрий нёс мешок с вещами - почти всё, что у них осталось: несколько краюх хлеба, спички в промасленной бумаге, запасной нож, две фляги с водой. Владимир нёс топор - единственное оружие. Григорий нёс только свою мрачную тишину. Борис нёс свою болезнь, как крест. Алексей нёс их всех.
Осень вступала в свои права. Листья опадали, земля становилась мокрой и скользкой, ночи - длинными и холодными. Иногда шли дожди - мелкие, нудные, пронизывающие до костей. Они прятались под деревьями, прижимались друг к другу, пытались сохранить тепло. Григорий, который всегда сторонился прикосновений, теперь сам прижимался к остальным - не от нежности, от холода. Холод не спрашивает, любишь ты человека или нет.
Однажды ночью, когда они остановились на привал в заброшенном овражке, Дмитрий тихо спросил у Бориса:
- Ты веришь, что мы выживем?
Борис долго молчал. Кашель душил его, не давал ответить.
- Верю, - сказал он наконец. - Потому что мы - семеро. Пятеро. Неважно. Мы - мостик. Понимаешь?
Дмитрий не понял, но кивнул.
Алексей, который сидел в нескольких шагах и якобы спал, слышал этот разговор. И подумал: «Мостик. Да. Мы - мостик. И мы не рухнем».
Под утро он уснул. И ему приснился Егор. Живой, смеющийся, он сидел на перилах мостика и свистел. Свист разносился над травой, и трава была выше роста. А вокруг стояли все семеро. Все - живые.
Проснулся Алексей от того, что Борис закашлялся во сне. И понял, что сон был ложью.
Конец четвёртой главы.