долгая дорога домой

Тот рассвет запомнился им на всю жизнь — не потому, что был красивым, а потому, что принёс с собой то, что невозможно забыть. Небо на востоке только начинало светлеть, но солнце ещё не показалось из-за горизонта; мир висел в серо-синей дымке, когда ночь уже отступила, а день ещё не вступил в свои права. Этот час называют «волчьим» — час, когда человек слабее всего, когда сон ещё держит его в своих цепях, а разум не успел проснуться.
Семеро почти не спали в эту ночь. Они ждали — ждали, что будет завтра, ждали, что, может быть, обойдётся, ждали знака. Но знака не было. Была только тишина — тяжёлая, неестественная, будто сама земля затаила дыхание перед прыжком.
И всё-таки они надеялись. Каждый из них думал про себя: «Ещё хотя бы день. Ещё один день, чтобы собраться, чтобы попрощаться, чтобы спрятать в тайнике то, что невозможно взять с собой». Но враги не спрашивают. Враги приходят тогда, когда их меньше всего ждут.

По уговору, этой ночью дежурили Егор и Фёдор. Они сидели у старого амбара на окраине деревни — того самого, который помнил ещё их прадедов. Амбар давно опустел: после падежа скота в прошлом году его забросили, и теперь он стоял, покосившись на правый бок, с дырявой крышей и выбитой дверью. Но отсюда хорошо просматривалась западная дорога — та самая, по которой могли прийти враги.
Егор курил. Самокрутка была скручена наспех, из прошлогоднего табака, который высох и крошился. Он сидел на бревне, приваленном к стене амбара, и выпускал клубы дыма в холодный утренний воздух. Дым смешивался с туманом, и казалось, что это сам Егор дышит этим молочным маревом. Его рыжие волосы выбивались из-под шапки, веснушки на лице казались почти чёрными при этом скудном свете. Он не улыбался. Впервые за долгое время Егор не улыбался.
Фёдор стоял рядом, прислонившись спиной к стене. Руки его были скрещены на груди, длинные пальцы нервно постукивали по локтям. Он смотрел на запад, туда, где дорога уходила в лес, и его серые глаза, всегда холодные и цепкие, сейчас казались особенно острыми. Фёдор не курил. Фёдор вообще не имел вредных привычек — он считал, что они отупляют разум. Но сегодня даже он, самый точный и рациональный из всех, чувствовал, как внутри нарастает необъяснимая тревога.

— Слышишь? — спросил вдруг Фёдор. Голос его был тихим, но в этой тишине прозвучал как выстрел.
— Что? — Егор вынул самокрутку изо рта. Замер.
— Гул.

Сначала Егор ничего не услышал. Ветер шелестел сухой листвой, где-то далеко, на другом конце деревни, залаяла собака — тоскливо, надрывно. Но потом, сквозь эти привычные звуки, начал пробиваться новый. Низкий, ровный, вибрирующий. Шум моторов. Много моторов — не один, не два, а целый отряд. И лай собак — не обычный, приветственный, а злобный, захлёбывающийся, тот самый, которым брешут на чужого.
Егор побледнел. Его веснушки вдруг стали видны особенно отчётливо на побелевшей коже.

— Бежим, — сказал он, вставая. Ноги затекли, и он пошатнулся, но быстро обрёл равновесие. — Бежим к лесу, пока не поздно.
— Поздно, — ответил Фёдор.

Мотоцикл вылетел из-за поворота в ту секунду, когда Егор сделал первый шаг. Он двигался быстро, почти бесшумно на этой дистанции, но рёв мотора уже разрывал утреннюю тишину. Водитель в кожаном шлеме, пассажир — с пулемётом, перекинутым через плечо. Пассажир даже не целился. Он просто нажал на спуск, когда мотоцикл поравнялся с амбаром.
Пулемётная очередь прошила утренний туман. Звук был резким, сухим, похожим на треск рвущейся материи — только в сотни раз громче. Пули застучали по стене амбара, выбивая щепки, рикошетом уходя в землю, взрывая маленькие фонтанчики грязи. И в этом аду звуков Егор успел только вдохнуть — последний раз вдохнуть.
Пуля попала в голову. Он упал сразу, не вскрикнув, не охнув, даже не поняв, что именно произошло. Тело его рухнуло на бревно, потом сползло в грязь, так и застыв с полуоткрытыми глазами. Самокрутка выпала из пальцев и зашипела в луже — маленький, жалкий звук среди всего этого ужаса. Лицо Егора, всегда смеющееся, всегда обращённое к жизни, вдруг стало чужим, восковым, кукольным. Веснушки на этом мёртвом лице выглядели неуместно — они продолжали быть весёлыми, но уже никому не нужными.
Фёдор увидел это. Увидел, как падает Егор, как его голова ударяется о бревно, как по щеке течёт что-то тёмное. Внутри что-то оборвалось — не крик, не стон, а что-то глубже, то, что не имеет названия. Но у него не было времени ни на крик, ни на слёзы. Инстинкт, тот самый, древний, как мир, подхватил его и понёс.
Он побежал.

Фёдор бежал к лесу. Ноги сами несли его, длинные, быстрые, но земля была скользкой от росы, и сапоги скользили по мокрой траве. Он бежал низко пригнувшись, чтобы уменьшить силуэт, ломая сухие ветки, которые попадались под ноги, не обращая внимания на то, что его длинная рубаха цепляется за кусты. Он не слышал собственного дыхания, не чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Он видел только лес. Лес был близко — в каких-то двадцати шагах.
Двадцать шагов. Это десять секунд, если бежать хорошо. Пятнадцать, если бежать плохо. Фёдор бежал хорошо — лучше, чем когда-либо в своей жизни. Ноги несли его, как ветер несёт осенний лист. Он почти касался пальцами первого ствола берёзы, когда услышал второй выстрел.
Вторая очередь была короче — пассажир на мотоцикле уже не стрелял вслепую, он прицелился. Пули вошли в спину — две, может быть, три. Фёдор упал лицом в грязь, раскинув руки. Левая рука — та, которой он всегда держал карандаш, та, которой он чертил схемы и чинил замки — дотянулась до коры берёзы, вцепилась в неё, будто хотела ухватиться за саму жизнь. Пальцы сжались на шершавой поверхности, и в этом пожатии было столько отчаяния, сколько может вместить один человек.
Мозг Фёдора работал ещё несколько секунд. Он видел траву, примятую его телом. Видел муравья, который полз по травинке и вдруг замер, почуяв неладное. Видел светлеющее небо — бледное-бледное, почти белое. И слышал, как урчит мотор мотоцикла, удаляясь куда-то дальше, туда, где были другие дома, другие люди. Он был ещё жив, когда к амбару подъехали ещё два мотоцикла. Жив, но уже не встал.

В деревне услышали стрельбу. Дома стояли на небольшом расстоянии друг от друга, и в предрассветной тишине звук разнёсся мгновенно. Люди просыпались в панике, женщины хватали детей, мужчины хватали топоры и вилы. Но никто не выходил на улицу — все понимали: против пулемёта вилами не пойдёшь.
Алексей спал в рубахе, не раздеваясь, на лавке у окна. Он вскочил на полуслове, ещё не понимая, сон это или явь. Голова была тяжёлой, во рту пересохло. Мать его, уже одетая и бледная как полотно, стояла у окна, раздвинув занавеску на палец.

— Палят, — сказала она без голоса. — Палят, сынок.
— Я знаю, — ответил Алексей, хотя он ещё ничего не знал. Он знал только одно: там, на окраине, сегодня дежурили Егор и Фёдор.

Он выбежал на улицу. Босиком, в одной рубахе, холод не чувствовался. Кровь стучала в висках, в горле пересохло от адреналина. Он добежал до калитки, толкнул её, выскочил на дорогу — и замер.
На западе горел амбар. Яркое оранжевое пламя лизало почерневшие стены, дым поднимался в небо густой чёрной колонной. А на дороге, в пыли, лежало тело. Алексей узнал пальто Егора — то самое, в заплатках, которым тот так гордился, потому что оно было отцовским. Узнал Егора по рыжим волосам, которые теперь были в крови.
Он не знал, где Фёдор. Не знал, живы ли другие. Но понял одно: надо уходить. Уходить сейчас, сию секунду, пока враги не добрались до домов.

— Их убили! — закричал он во весь голос. — Уходим! Скорее!

Голос его прозвучал чужим — хриплым, надорванным, как у пастуха, потерявшего отару. Но этот крик услышали все.

Борис выскочил из своего дома первым. Он был бледен — бледнее обычного, губы синие, руки дрожат. Сердце колотилось как бешеное, и он прижимал ладонь к груди, массируя, успокаивая, как учила мать. Узелок с вещами он забыл — остался на столе, рядом с недоеденной краюхой хлеба. В руках у него был только отцовский нож, который он успел схватить с подоконника.
Владимир выбежал из своей избы с топором. Его круглое лицо было перекошено гневом и страхом, маленькие карие глаза горели. Он был готов драться — но драться было не с кем. Враги были ещё у амбара, а он был здесь. Бесполезный гнев.
Григорий вылетел из сеней, на ходу застёгивая ворот. Его чёрные волосы растрепались, лицо было жёстким, почти жестоким. Он ничего не сказал — только кивнул Алексею и побежал к лесу.
Дмитрий появился последним. Он помогал матери собираться, уговаривал её бежать с ними, но она отказалась. «Я старая, — сказала она. — Мне некуда. А ты беги, сынок. Беги и не оглядывайся». Дмитрий выбежал с мокрыми глазами, сжимая в кулаке маленькую иконку — единственное, что он успел взять.
Пятеро — Алексей, Борис, Владимир, Григорий, Дмитрий — бросились прочь. Они бежали огородами, перепрыгивая через грядки с засохшей ботвой, через кусты, которые хлестали по лицам, оставляя длинные царапины. Потом выбежали в поле — огромное, открытое, где их было видно как на ладони. Но стрельба позади уже была не прицельной — враги палили в воздух, празднуя лёгкую победу.

За спиной начали взрываться дома. Сначала один — на краю деревни, потом другой, потом сразу три. Взрывы были глухими, с хлопками — что-то похожее на артиллерийские снаряды, а может, просто подожгли горючее, которое хранилось в подвалах. Дым клубился и поднимался выше леса, закрывая небо. Владимир обернулся, когда поле осталось позади, и увидел, как горит колокольня их деревенской церкви — та самая, где их всех крестили. Крест накренился, потом рухнул внутрь, взметнув сноп искр.

— Не смотри! — закричал Григорий, хватая его за рукав. — Беги, говорю! Не останавливайся!

Они добежали до леса, когда солнце уже поднялось высоко — тусклое, красноватое, как запёкшаяся рана. Лес встретил их тишиной — тяжёлой, настороженной. Ни птиц, ни зверей. Только запах мокрой листвы и холодной земли. Все пятеро упали на колени, потом на четвереньки, потом просто рухнули ничком, тяжело дыша.
Дмитрий плакал. Беззвучно, содрогаясь плечами, уткнувшись лицом в прелый мох. Он не издал ни звука — только плечи ходили ходуном, и маленькая иконка, зажатая в кулаке, врезалась в ладонь до крови. Слёзы смешивались с грязью, и никто не мог его утешить, потому что каждый из них в этот момент сам нуждался в утешении.
Борис сидел бледнее берёзовой коры. Его губы стали синими, пальцы свело судорогой. Он прижимал левую руку к груди, пытаясь успокоить сердце, но сердце не слушалось — оно колотилось, замирало, потом снова начинало биться с бешеной силой. Алексей, заметив это, мгновенно оказался рядом, подхватил под спину, прижал к себе.

— Дыши, — шептал Алексей. — Медленно. Вдох-выдох. Со мной. Вдох-выдох.

Борис кивнул, но не мог вымолвить ни слова — перехватило горло.

Владимир сидел на корточках, уставясь в одну точку — на собственные разбитые сапоги. Его круглое лицо покрылось грязью и какой-то чёрной сажей. Рот был открыт, будто он хотел что-то сказать, но слова не шли. Только тяжелое дыхание вырывалось из груди.
Григорий вскочил, сделал несколько шагов к ближайшей сосне и ударил по стволу кулаком. Раз, другой. Кора треснула, костяшки рассеклись в кровь. Он не обратил на это внимания. Только выдохнул с рычанием и прислонился лбом к шершавой поверхности.

— Их больше нет, — прошептал Григорий. Голос его был низким, сорванным. — Егора и Фёдора. Их больше нет.
— Мы не могли им помочь, — сказал Алексей. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии была пугающая пустота. Глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели. — Не могли. Всё случилось слишком быстро.
— Могли! — вдруг закричал Владимир, и его голос эхом разлетелся по лесу, спугнув редких птиц. Он вскочил на ноги, сжал кулаки, и в его маленьких карих глазах загорелось нечто, чего никто раньше не видел — бессильная, невыносимая злость. — Могли! Если бы мы ушли раньше! Если бы не сидели сложа руки! Если бы я пошёл на дежурство вместо них! Говорил же я, надо было уходить раньше! Говорил!
— А теперь не важно, — оборвал его Алексей. Голос его стал жёстче, и Владимир замолчал на полуслове. — Важно, что делать дальше. Мы не вернём их слезами. Мы не поможем им своей виной. Мы можем только выжить. И это будет лучшей памятью о них.

Наступила тишина. Дмитрий перестал плакать — не потому, что успокоился, а потому, что слёзы кончились. Он сидел с красными глазами, сжимая иконку, и смотрел в одну точку. Борис медленно, с трудом выпрямился, отдышался.

— Уходить подальше, — сказал Борис, еле переводя дух. — К югу. Говорят, там ещё тихо. Туда враги не дошли. Может, и вовсе не дойдут.
— Ты дойдёшь? — спросил Григорий, глядя на его бледное лицо. Вопрос прозвучал резковато — не от злости, от беспокойства.
— Дойду, — ответил Борис. — Я медленный, но терпеливый.
— Я понесу тебя на себе, если надо, — сказал Алексей. — Мы никого не бросаем. Помните? Мы обещали.

Они встали. Пятеро — грязных, мокрых, оборванных — поднялись на ноги. Никто не произнёс молитвы по убитым — не было времени, да и слов не было. Только Алексей оглянулся в сторону деревни, откуда всё ещё поднимался к небу густой чёрный дым. Горело уже не полдеревни — горело всё. И колокольня, и школа, и избы, в которых они родились и выросли. Где-то там, среди пепла, остались две матери, два отца, два тела у старого амбара.

— Прощайте, братья, — прошептал Алексей.

И добавил про себя: «Простите нас».

Лес принял их в себя. Трава — та самая, что когда-то стояла выше человеческого роста, теперь пожухлая и жёсткая — сомкнулась за спинами. Они шли молча, не оглядываясь. Впереди — Алексей, за ним — Борис, которого поддерживал Владимир, потом Григорий, замыкающим — Дмитрий. Дмитрий нёс узел с вещами Бориса — тот забыл свой, и Дмитрий, сам не зная зачем, прихватил его на пороге. Может быть, потому, что Борису это могло пригодиться. Может быть, потому, что надо было сделать хоть что-то.
Война не спрашивает, сколько тебе лет, есть ли у тебя больное сердце, успел ли ты попрощаться. Война просто приходит и забирает своё. В тот день она забрала двоих.
Но пятеро ещё шли. Шли в неизвестность, шли на юг — туда, где, как говорили, ещё можно было вздохнуть без страха. Они ещё не знали, что впереди их ждут годы скитаний, ссоры, голод и ещё три смерти. Но это будет потом.

А пока — только лес, только холодное утро и пять живых сердец, бьющихся в унисон с одной мыслью: «Мы выживем. Мы должны выжить. Ради них».

Конец третьей главы.