долгая дорога домой

Осень 1915 года пришла рано и зло. Ещё в конце августа листья начали желтеть и опадать, будто само дерево торопилось сбросить с себя что-то тяжёлое и больное. Ветер дул с запада, и в его порывах уже чувствовалась не привычная свежесть, а горький привкус дыма — пока ещё далёкого, но неумолимо приближающегося.
Война, которая раньше была слухом, шёпотом, строчкой в старой газете, вдруг стала явью. В деревню начали заезжать повозки с беженцами из соседних уездов. Люди в порванных тулупах, с потухшими глазами, с детьми, которые уже не плакали — просто смотрели в одну точку. Они рассказывали страшное: сожжённые сёла, расстрелянные колонны, виселицы на перекрёстках. Враги — безликие, жестокие, в серых шинелях — шли с запада, и остановить их не мог никто.

— Говорят, у них пушки, — шептались бабы у колодца. — И самолёты. Бомбят с неба.
— А наши где?
— Наши отступают. Или уже не наши.

Семеро собрались на мостике в последний тёплый день сентября. Трава пожухла, полегли высокие стебли, теперь уже не скрывали с головой — стояли жёлтой щетиной, печальной и редкой. Вода в ручье стала холодной, почти ледяной, и никто уже не опускал в неё ноги. Сидели на досках, закутанные в тулупы и старые овчины, прижавшись друг к другу плечами. Дуб стоял голый — ветви, похожие на скрюченные пальцы, царапали низкое небо.

— Мой отец говорит, надо уходить, — сказал Григорий, и голос его, обычно громкий и насмешливый, теперь звучал глухо. — Прямо сейчас, пока дороги не перекрыли. Он слышал от проезжих, что через неделю здесь будут.
— Куда уходить? — спросил Дмитрий, сидевший на корточках у корней дуба. Он теребил край рукава — привычка, которая появлялась у него в минуты сильного страха. — У нас ничего нет. Ни родственников в городах, ни денег. Уйдём — и что? К кому?
— А здесь оставаться? — Григорий вскочил, доски закачались, и мостик жалобно скрипнул. — Ты слышал, что они делают? В Троицком всех расстреляли. Всех! Стариков, баб, младенцев. Я не хочу умирать! Я не для того родился, чтобы меня пуля нашла в собственной избе!

— Кто умирать собрался? — спокойно спросил Алексей. Он сидел чуть поодаль, положив руки на колени. Его голос звучал ровно, но все видели, как напряжены его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков. — Мы молоды, быстры. Уйдём в леса, если что. Там нас не найдут.

— В лесах тоже стреляют, — буркнул Фёдор. Он не смотрел на остальных — он смотрел на воду, чёрную и неподвижную, будто в неё заглядывал сам чёрт. — В лесах хуже. Деревня — это свои. А в лесу — зверьё и чужие люди.

— Ты предлагаешь сидеть сложа руки?

— Григорий развернулся к Фёдору. — Ждать, пока придут?
— Я предлагаю не паниковать, — ответил Фёдор, не поднимая глаз. — Паника убивает быстрее пули.

— Умные слова, Федя. Только они никого ещё не спасли, — Владимир, до этого молчавший, поднял голову. Его круглое лицо с рыжеватой щетиной выглядело постаревшим на десять лет. — Я вот что думаю: нужно послать кого-то в город. Разведать. Узнать, где фронт, где наши, куда вообще бежать, если бежать.

— А кого пошлёшь? — спросил Егор, который сидел на перилах и бесцельно болтал ногами — единственный, кто ещё сохранял видимость спокойствия. Но и он не улыбался. — Ты? Я? Алексей? Кто из нас ходил дальше уездного базара?
— Я схожу, — неожиданно сказал Борис.


Все повернулись к нему. Борис сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в сторону леса. Его светлые волосы выбились из-под шапки, лицо было бледным — бледнее обычного.

— Ты? — усмехнулся Григорий, но усмешка вышла не злой, а скорее усталой. — Ты до города не дойдёшь. У тебя сердце.

— Дойду, — тихо сказал Борис. — Я медленный, но терпеливый.

— Нет, — отрезал Алексей. Голос его потерял спокойствие. — Ты никуда не пойдёшь. Если кому и идти, то мне.

— А тебя кто отпустит? — спросил Владимир. — Ты у матери один. Если с тобой что случится, она не переживёт.

— А если с ним? — Алексей кивнул в сторону Бориса. — Его мать тоже одна.

Повисла тяжёлая, липкая тишина. Слышно было, как ветер гоняет по воде сухие листья, как где-то далеко, за лесом, тревожно каркают вороны. Дмитрий мелко дрожал — то ли от холода, то ли от страха. Егор перестал болтать ногами, замер.

— Война кончится, — вдруг произнёс Борис. Все посмотрели на него. Он говорил тихо, но твёрдо, и в его васильковых глазах горел какой-то странный огонёк — не страх, не отчаяние, а что-то похожее на веру. — Войны всегда кончаются. Надо просто пережить. Спрятаться, затаиться, переждать. День, месяц, год. Но это пройдёт. Не может не пройти.
— Легко сказать «пережить», — усмехнулся Владимир. — Когда у тебя сердце больное, ты не очень уверен в завтрашнем дне.


Владимир сказал это не со зла — скорее от беспокойства. Но все посмотрели на Бориса. О его врождённой болезни знали только самые близкие: сердце работало с перебоями, врачи в уездном городе разводили руками и говорили матери: «Берегите, не переутомляйте, не нервничайте». Борис никогда не жаловался. Иногда, правда, после долгой ходьбы или тяжёлой работы он бледнел, начинал тяжело дышать и на несколько секунд замирал с закрытыми глазами — и тогда Алексей бросал всё и рядом с ним, молча, положив руку ему на спину. Но жалоб от Бориса не слышал никто.

— Со мной всё будет в порядке, — сказал Борис с кривой улыбкой. Улыбка вышла грустной, почти печальной, но в ней мелькнуло что-то детское, успокаивающее. — Я ещё на вашей свадьбе погуляю.

— Чьей свадьбе? — не понял Егор.

— Неважно. На чьей-нибудь. На вашей всех.

Он посмотрел на Алексея. Всего на секунду. Но Алексей заметил этот взгляд — один-единственный, быстрый, как взмах ресниц. И что-то кольнуло в груди. Он хотел что-то сказать, но не сказал. Снова не сказал.
Начало смеркаться. Осенний вечер наступал быстро — не то что летом, когда сумерки тянулись долго, золотые и медленные. Сейчас небо темнело мгновенно, будто кто-то выливал на него чернила. Ветер погнал по траве сухие листья — целые клубки, шуршащие, тревожные. Дуб, голый и скрюченный, казался чёрным и злым, как старый колдун. Даже воздух изменился: пропал сладкий запах сена и разнотравья, его сменила сырая горечь прелой листвы и что-то ещё — неуловимое, металлическое. Будто сама земля готовилась к худшему.

— Давайте договоримся, — сказал вдруг Алексей. Он встал, распрямил спину, и в этот момент в нём проступило то, что потом назовут командирской жилкой. Он говорил ровно, но так, что каждый услышал: это не предложение, это почти приказ. — Если что — мы держимся вместе. Все семеро. Никого не бросаем. Куда бы ни пришлось уйти, что бы ни случилось. Мы — одна семья. А семья не бросает своих.

— Договорились, — ответил Владимир. Он протянул руку, широкую, натруженную. Алексей положил свою сверху.

— Договорились, — сказал Егор. Положил руку.

— Договорились, — тихо произнёс Дмитрий.

— Договорились, — буркнул Фёдор, даже не глядя, но руку положил.

— Договорились, — Григорий сжал губы, но руку протянул последним.

— Договорились, — шёпотом сказал Борис. Его ладонь легла на самую вершину — тонкая, бледная, прохладная.

Семь рук, сложенных вместе. Семь сердец, которые ещё не знали, что это обещание станет их проклятием.
Только Фёдор, когда все уже разнимали руки, посмотрел в темноту, на запад, откуда тянуло уже более явным, видимым дымом. И ничего не сказал. Он всё видел — видел, как углы губ Григория опущены вниз, как Дмитрий кусает губу, как Борис прижимает руку к груди. Но Фёдор никогда не умел утешать. Он мог только говорить правду. А правда была горькой.
Они разошлись по домам уже в полной темноте. Без фонарей, без свечей — боялись привлекать внимание, хотя врагов ещё не было. Деревня спала тревожным сном: собаки выли, петухи кукарекали не ко времени, в домах за закрытыми ставнями горели фитильки — люди ждали.
Через три дня вражеские отряды вошли в соседнюю деревню. Той самой, куда ходили на базар, где жили родственники Владимира, где стояла церковь с золотыми куполами. Дым на горизонте был виден даже отсюда — густой, чёрный, нехороший. Горело долго — до самого вечера.

Семеро снова собрались у мостика. Но не на самом мостике — слишком открыто, слишком опасно. Спрятались под дубом, в корнях, где когда-то играли в прятки детьми. Теперь корни те же, а игры другие.

— Пора, — сказал кто-то — уже никто потом не вспомнил, кто именно. Может, Алексей. Может, Владимир. А может, сам Борис, который впервые за свою жизнь сказал что-то, не спросив разрешения.
— Пора, — повторил другой.
— Завтра на рассвете, — сказал Алексей. — С собой — только что наденете. Хлеб, спички, ножи. Ничего лишнего.
— А родители? — спросил Дмитрий, и его голос дрогнул.
— Родители остаются, — жёстко сказал Владимир. — Они сказали — мы молоды, уходить должны мы. А они… они уже не побегут.

Никто не заплакал. Никто не простился. Только Егор на прощание свистнул — тихо, сквозь ладони, так, что свист был похож на стон. И этот свист, казалось, повис в холодном воздухе, как последнее живое воспоминание о лете.
В ту ночь Алексей не спал. Сидел на крыльце, смотрел на дымную полосу на горизонте. Рядом, неслышно, появился Борис.

— Не спится? — спросил он.
— Тебе тоже?
— Сердце колотится.

Алексей взял его за руку — холодную, тонкую. Борис не отнял.

— Ты обещал, что всё будет хорошо, — сказал Алексей.
— Обещал.
— Ты никогда не врёшь?

Борис подумал. Пожал плечами.

— Вру. Но сейчас — нет. Должно быть хорошо. Рано или поздно.

Они сидели так до первых петухов. А война уже разевала свою серую пасть, готовая поглотить их одного за другим.

Конец второй главы.