долгая дорога домой

Лето 1910 года выдалось тёплым и долгим. Деревня пряталась в низине между двумя холмами: три десятка домов, колодец с журавлём, старая кузница.

Семеро родились здесь с разницей в несколько лет. Они росли вместе, как трава вокруг дуба — спутанно и неразрывно.

—     Алексей, бросай палку! — кричал Борис. — Она вон туда улетела.

—     Сам бросай, — отвечал Алексей, но всё равно лез в крапиву.

Их любимое место находилось далеко. Нужно было идти через поле, потом тропой вдоль ручья, потом — через заросли травы выше человеческого роста. Там стоял старый дуб — скрученный, узловатый, будто великан, который пытался вывернуться из земли. Его корни уходили в воду, ветви нависали над ручьём. А под дубом висел мостик — подвесной, на толстых верёвках, дощатый. Мостик почти касался воды: если сесть на край, можно опустить ноги в ручей.

—     Смотрите, опять ваш мостик просел, — говорил Владимир, старший и серьёзный. — Перестаньте на нём прыгать.

—     А ты перестань бояться! — смеялся Григорий и прыгал.

Они приходили сюда по вечерам, когда солнце золотило верхушки трав. Кто-то приносил хлеб, кто-то — молоко, кто-то — просто желание молчать.

—     Как думаете, — спросил однажды Дмитрий, самый тихий, — мостик помнит что-нибудь?

—     Помнит, — ответил Егор, любитель небылиц. — Как наши прадеды воду черпали.

—     Дуб был раньше мостика, — заметил Фёдор, вечно точный. — Мостику лет тридцать.

—     А ты всё измеряешь, — вздохнул Борис.

—     А в чём дело?

—     А в том, что мы здесь. Все семеро.

Они замолчали. Слышно было, как вода трогает доски, как ветер ходит в траве.

—     Знаете, — сказал Алексей, — я хочу, чтобы мы всегда так могли.

—     Всегда не бывает, — тихо ответил Владимир. Никто тогда не понял, что он имел в виду.

Кто они были

Алексей, 21 год. Высокий, широкоплечий, русые волосы стрижены коротко. Глаза серые, с тёплыми искрами, когда улыбается. Лицо крупное, с ранними морщинами. Плотный, жилистый — таким делают работа и вода из колодца. Одевался просто: рубаха навыпуск, портки, сапоги собственного тачания. Спокойный, флегматичный, говорит мало, но каждое слово — на вес золота. Верный до конца. Именно его потом выберут главным.

Борис, 19 лет. Тонкий, светловолосый, с острыми ключицами — ива рядом с дубом Алексея. Волосы льняные, длиннее обычного; глаза васильковые, редкие в этих краях. Лицо нежное, почти девичье, но в уголках губ — постоянная печаль. Врождённая болезнь сердца. Хрупок, но упрям: ходит на мостик, купается в холодном ручье, потом сидит бледный, прижимая ладонь к груди. Алексей всегда рядом — молча, иногда берёт за руку. Борис задумчив, меланхоличен, любит смотреть на воду и думать о несбыточном.

Владимир, 23 года. Невысокий, коренастый, с широкой грудью бочонком. Руки кузнеца, хотя он возит лес. Лицо круглое, нос картошкой, глаза светло-карие. Волосы русые с рыжиной, стрижены под ноль. Вспыльчив, но отходчив. Практик до мозга костей: всё, что делает, имеет цель. Опекает остальных как несмышлёнышей. Сутулится, выдвигает челюсть, вечно тащит что-то тяжёлое. Не умеет отдыхать — даже на мостике проверяет верёвки.

Григорий, 20 лет. Самый взрывной и красивый. Почти двухметровый, широкоплечий, узкий в бёдрах. Волосы чёрные как смоль, зачёсаны назад; глаза тёмно-карие, с длинными ресницами. Девушки млеют, но ему нравится, когда его боятся. Одевается нарочито бедно — это поза. Атлетичен, но неловок: вечно что-то роняет. Вспыльчив не как Владимир — тот гаснет, а Григорий разгорается и не может остановиться. На самом деле он не зол, он испуган: боится бедности, одиночества. Позже его решение уйти станет роковым.

Дмитрий, 18 лет, самый младший. Тихий, незаметный, сероглазый, с пепельными волосами, которые вечно стоят дыбом. Лицо блёклое, но если улыбнётся — трогательный, заячий. Ростом почти с Алексея, но узкоплечий, с длинными бледными руками. Робок до болезненности: боится громких звуков, ссор, собак. Не выносит конфликтов — уходит, когда кто-то спорит. Но предан: отдаст последний кусок хлеба. Отец умер, Дмитрий заботится о матери и сёстрах. Больше всех любит мостик, может сидеть часами, глядя на воду.

Егор, 19 лет. Балагур и выдумщик. Круглолицый, веснушчатый, с яркими рыжими волосами вихром. Глаза зелёные, хитрые, всегда с искоркой. Невысокий, коренастый, с уже намечающимся брюшком. Руки в вечных ссадинах. Главный талант — свист в ладони: разносится на всю округу. Неисправимый оптимист, но в одиночестве становится грустным. Иногда свистит тоскливую мелодию — вспоминает мать, которая умерла.

Фёдор, 22 года. Самый точный. Худой, высокий, жилистый, с длинными руками. Волосы русые, зачёсаны на пробор — ни волоска на сторону. Лицо продолговатое, острые скулы, маленькие серые глаза с прищуром. Улыбается только когда находит правильное решение. Угловатое тело, длинные пальцы мастера. Отец-столяр передал ему умение видеть структуру. Замкнут, язвителен, но тепло выражает делом: отдаст последний гвоздь, просидит у постели больного. Лучше всех разбирается в оружии — позже это спасёт других, но не его.

В то утро они встали затемно. Договорились накануне у Алексея на сеновале: идут на мостик с ночёвкой. Владимир принёс картошку, Григорий — флягу с кислым молоком, Дмитрий — краюху хлеба, Егор пообещал раков (не поймал), Фёдор — точило, а Борис — букет полевых цветов.

—     Ты чего, девочка? — засмеялся Григорий.

—     Просто красиво, — ответил Борис. Алексей взял букет и положил на мостик.

Шли через траву выше роста гуськом, пригибаясь. Егор напевал про солдата, Дмитрий споткнулся о корень.

—     Димка, смотри под ноги! — крикнул Владимир.

—     Смотрю! Их слишком много!

Наконец трава расступилась. Мостик — в солнечных бликах, вода чёрная, но прозрачная до дна. Дуб шумит.

—     Красота-то какая, — выдохнул Алексей.

—     Перила подтянуть бы, — добавил Фёдор.

Владимир первым полез на мостик, скинул сапоги, опустил ноги в воду. Остальные последовали. Дмитрий прыгнул с разбегу, подняв брызги. Егор — следом. Фёдора столкнули с мостика в рубахе и портках, он долго матерился — единственный раз за день, когда показался обычным весёлым парнем.

К полудню разложили еду на тряпице. Картошка в золе, хлеб, огурцы. Раков Егор не поймал, Григорий замахнулся коркой — промахнулся. Алексей сказал: «Будешь рыбу ловить». Через полчаса Григорий выудил трёх пескарей и окуня. Егор насадил на ивовые прутья, зажарил над углями. Запах стоял такой, что даже Фёдор оживился.

—     Соли нет, — констатировал он.

—     А нам и так хорошо, — ответил Борис.

Дмитрий украдкой скормил половину своей рыбы Борису — заметил, что тот почти не ест, сердце сдавливало. Борис промолчал. Алексей тоже.

После обеда лежали на траве, глядя в облака. Егор свистел жаворонком, настоящий ответил. Никто не смеялся.

—     Эх, — сказал Владимир. — Вот бы всегда так.

—     Так не бывает, — ответил Фёдор.

—     А если бы было? — спросил Григорий.

—     Цены бы нам не было.

—     Мы и так бесценные, — сказал Алексей.

Спорили о политике, о Боге, о покосе. Владимир назвал Григория ослом, Григорий — колхозником. Фёдор заметил, что слово «колхозник» ещё не прижилось. Потом Дмитрий спросил:

—     А вы верите, что после смерти что-то есть?

—     Есть, — сказал Егор без смеха. — Я мать видел во сне.

—     Сон — не доказательство, — отрезал Фёдор.

—     А мне и не надо. Я просто верю.

Борис сел, обхватил колени, посмотрел на воду:

—     Если есть что-то после, я хочу, чтобы мы там были вместе. Опять на мостике. Опять все семеро.

Алексей взял его за руку — под водой, чтобы никто не видел. Борис руку не отдёрнул.

Перед закатом они сидели на мостике в ряд — как ласточки на проводе. Трава стала золотой, вода розовой, листья медными. Даже Григорий молчал, даже Егор не свистел.

—     Давайте придумаем традицию, — сказал Алексей. — Каждый год в этот день собираться здесь. Неважно, где мы будем. Мы придём.

—     А если кто-то умрёт? — спросил Дмитрий.

—     Мёртвые пусть приходят ветром, — сказал Владимир.

—     Или свистом, — добавил Егор.

—     Или дождиком, — сказал Борис.

—     Или тишиной, — прошептал Фёдор.

—     Клянёмся, — сказал Алексей.

—     Клянёмся, — ответили остальные.

Они не знали, что клятва будет нарушена. Не они — война.

В темноте пошли обратно. Трава шелестела пугающе. Егор свистел, чтобы отогнать ночную нечисть.

—     Никакой нечисти нет, — бубнил Фёдор.

—     А вот и есть! Я лешего видел!

—     Это был лесник дядя Герасим.

—     Тоже мне — лесник!

Все засмеялись. У калитки Бориса Алексей задержался дольше, чем следовало.

—     До завтра? — спросил Борис.

—     До завтра.

Дверь закрылась. Алексей постоял, вздохнул и пошёл домой.

Он долго не мог уснуть. Лежал на спине, слушал мышь за печкой. «Борис, — думал он. — Почему я боюсь, что ты уйдёшь?» Страх сидел в нём с того дня, когда Борис в одиннадцать лет упал в обморок. Сердце. И каждую ночь Алексей просыпался от мысли: «А вдруг?»

«Завтра скажу ему», — пообещал он себе. И заснул. Ему приснился мостик, а вокруг в траве прятались шестеро и смеялись.

Он проснулся с улыбкой. И эта улыбка оставалась с ним целых девять лет. Пока не пришёл день, когда улыбаться стало нечем.

А Борис тем утром написал письмо на обрывке газеты: «Живу хорошо. Друзья рядом. Мостик. Алексей улыбался. Я счастлив. Пусть это никогда не кончается». Он спрятал письмо под половицей. Через семь лет оно сгорит вместе с домом. Но слова останутся — в Алексее, в его памяти, в последней свёрнутой петле.

А пока — лето, трава выше роста, и семеро на мостике болтают ногами в воде.

Конец первой главы.