долгая дорога домой

Деревни больше не было.

Алексей знал это ещё издалека - по пустоте, которая открылась вместо крыш и колокольни. Но знать и увидеть - разные вещи. Он шёл по заросшей сорняками дороге, той самой, по которой они когда-то бежали на рассвете, и с каждым шагом в груди разрасталась тяжесть. Дорога помнила их ноги. Теперь она была пуста.

Когда он подошёл к тому месту, где когда-то стояли дома, он увидел только чёрные пятна фундаментов - прямоугольные ямы, заросшие крапивой и полынью. Трубы торчали как скелеты - кирпичные, печные, обгоревшие. Некоторые рухнули сами, некоторые стояли криво, подпирая пустоту. Груды обгоревших брёвен лежали там, где когда-то были стены. Кое-где ещё держались почерневшие рамы окон - без стёкол, без ставней, смотрящие пустыми глазницами на серое небо.

Ветер гонял золу. Островки серого пепла поднимались в воздух, кружились и оседали на землю. Запах был - тот самый, который Алексей запомнил навсегда: горелого дерева, плавленого железа и чего-то ещё, сладковато-приторного, от чего тошнило. Запах сгоревшего дома. Запах исчезнувшей жизни.

Колодец завалило. Журавль - когда-то высокий, гордый, скрипучий - лежал на боку, расколотый надвое. В черноту колодца было страшно заглядывать. Алексей не заглянул. И так знал - там только грязь и пустота.

Церковь - там, где она была - зияла пустотой. Даже руин не осталось. Только ровное место, заросшее лебедой, и одиноко торчащий фрагмент алтарной стены с выщербленным краем. Креста не было. Крест сгорел, рухнул, ушёл в землю. Вместе со всеми молитвами.

Алексей шёл медленно, почти не глядя под ноги. Он узнавал очертания - не по домам, которых больше не было, а по расположению печных труб, по остаткам заборов, по знакомым изгибам дороги.

Вот дом Владимира. От него осталась только печь - одинокая, наполовину разобранная, из кладки выпали несколько кирпичей. Кто-то, видимо, уже побывал здесь до него - вытащил то, что ещё могло пригодиться. Труба стояла криво, но держалась. Алексей постоял, глядя на эту печь. В этой печи Владимир пёк свой любимый хлеб - с тмином, который привозил из уездного города. Мать Владимира говорила, что хлеб получается «не хуже городского». Алексей помнил вкус. Помнил, как они ели этот хлеб на мостике, ломая руками, обжигаясь мякишем.

Вот школа. Три стены, без крыши. В окнах - пустота. Крыльцо уцелело - несколько ступеней, покосившихся, но целых. В этой школе они учились грамоте, писали палочки на дощечках, потом - буквы. Первая учительница, Марья Ивановна, умерла ещё до войны, царствие ей небесное. Алексей подумал, что, может быть, это и к лучшему - не видеть ей такой школы.

Вот его собственный дом. Сгорел полностью. Даже крыльца не узнать - только чёрные угольки, несколько оплавленных кирпичей и кусок железной печной дверцы, валяющийся в траве. Мать... мать успела уйти? Он не знал. Он так и не получил вестей о матери. Дом молчал. Пепел не отвечал.

Алексей опустился на колени перед пепелищем, провёл рукой по земле. Уголь и зола. Ничего тёплого, ничего живого.

- Мама, - прошептал он. В пустоте слова утонули, как камни в болоте.

Он остановился посреди улицы - там, где раньше была перекрёстка, где стоял колодец и лавка, на которой по вечерам собирались старухи. Теперь - только тишина. Ни собак, ни людей, ни даже мышей. Ничего. Все либо погибли, либо ушли. Те, кто остался, похоронили мёртвых и разбрелись кто куда. Выжившие не задерживаются на пепелищах.

Ветер завывал в печных трубах, издавая звук, похожий на стон. Алексей подумал: «Это они. Это они плачут. Мёртвые не могут плакать сами, так плачут их дома». Он знал, что это глупость, что ветер - просто ветер, что никаких голосов нет, но от этой мысли почему-то стало легче. Как будто он не один в этой пустоте.

Он закрыл глаза и попытался представить - как было. Вот старуха Матрёна сидит на лавке, вяжет носок. Вот мальчишки играют в бабки. Вот кузнец дядя Петя идёт с базара, в руках - свежая краюха. Вот колокольня звонит к вечерне. Вот они - семеро - идут по улице, громко смеясь, и все оглядываются им вслед. Не с осуждением, а с лёгкой завистью: «Молодые, счастливые, вся жизнь впереди».

Алексей открыл глаза. Картинка исчезла, как дым. Впереди не было ничего, кроме пустоты.

И вдруг - один дом. На отшибе, за оврагом, у самого леса. Тот, что стоял отдельно, - Алексей сразу его узнал. Дом лесника, который редко бывал в деревне, - он жил в своей сторожке в чаще, а эту избу держал как «городскую» - приезжал иногда за солью и спичками. Изба уцелела наполовину: крыша обвалилась с одной стороны, и стропила торчали в небо, как сломанные пальцы. Но другая половина - та, что ближе к лесу - устояла. И стены стояли. И дверь была на месте. Покосившаяся, присыпанная золой, но целая.

Алексей побрёл туда. Ноги сами несли - не разум, не надежда, а какой-то древний, животный инстинкт, который толкает зверя в нору, когда он ранен и устал. Он не думал, зачем идёт. Просто шёл, переставляя ноги, и всё.

Он толкнул дверь. Она подалась со скрипом - длинным, тоскливым, как стон. Петли заржавели, но держались. Внутри пахло гарью, плесенью и временем. Тем особенным запахом, который бывает только в давно покинутых домах - не жилой, не мёртвый, а какой-то промежуточный, как у спящего зверя, который может и не проснуться.

В комнате было полутемно - окно заколотили досками, и свет пробивался только сквозь щели. Алексей огляделся. В углу стоял стол - массивный, деревянный, на четырёх ножках, но опрокинутый набок. Рядом - стул, тоже на боку. На стене - разбитые часы. Циферблат треснут, стрелки застыли на восьми пятнадцати. Навсегда.

И - верёвка. Длинная, пыльная, свёрнутая петлёй, лежала на полу, у стены. Кто-то принёс её сюда, может быть, давно, может быть, недавно. Чья-то забытая, ненужная, никому больше не принадлежащая.

Алексей наклонился, поднял её. Верёвка оказалась крепкой - пеньковая, толстая, не гнилая. Она пружинила в руках, пахла дёгтем и пылью. Он потянул её - выдержит. Выдержит много.

- Зачем? - спросил он у пустоты.

Никто не ответил. Часы молчали. Стол молчал. Только ветер завывал в щелях, и где-то далеко, на краю деревни, что-то скрипнуло - может быть, печная труба, может быть, ветка.

Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. Верёвка лежала на коленях. Он гладил её, как гладят кошку, - машинально, не отдавая себе отчёта. Смотрел на трещины в потолке, на свои разбитые ботинки - подмётки стёрлись, порванные голенища заскорузли от грязи и крови. Он давно не мыл их. Да и нечем было.

И вдруг, как удар, пришло понимание.

Он устал.

Не просто устал - выгорел. До основания, до пепла, до последней искры. Шестеро друзей. Семь лет страха, голода, потерь. Семь лет смотреть, как умирают те, кого ты любишь, и оставаться живым. Он нёс их память, как крест, - тяжело, не сгибаясь, не жалуясь. Но крест оказался тяжелее, чем его плечи.

Он сам внутри давно умер. Наверное, ещё тогда, в лесу, когда не успел сказать Борису самое главное. Или раньше - когда увидел на снегу тела Григория и Дмитрия. Или ещё раньше - когда в первый раз побежал, бросив всё, даже хлеб. Он просто шёл, потому что надо было. Потому что выживание стало привычкой. А теперь не надо.

Теперь можно остановиться.

Алексей поднял верёвку и внимательно посмотрел на неё. Сделал первый узел.

Конец тринадцатой главы.