Суворова,я не вывожу тебя.

Валера зашёл тихо. На нём не было привычной уличной спешки. Он разулся, аккуратно поставил ботинки к батарее, вешая куртку, и сразу притянул меня к себе. От его свитера веяло морозной свежестью, табаком и уличным ветром.
т: Не скучала, Алиш? — тихим, прокуренным басом спросил он, прижимаясь губами к моим волосам на затылке.
а: Скучала, кучерявый, — отозвалась я, обнимая его за талию. — Проходи в зал.
Мы стали усаживаться перед телевизором. Валера заметил на нижней полке серванта старый пухлый бархатный фотоальбом с семейными снимками Суворовых. Он сам вытащил его, опустился на край дивана и с каким-то редким, детским любопытством развернул плотные картонные страницы.
т: Смотри-ка... — тихо улыбнулся он, указывая пальцем со сбитой костяшкой на черно-белое фото. — Это Вовка, что ли? В первом классе?
а: Вовка, — рассмеялась я, прижимаясь плечом к его плечу под клетчатым пледом. — Смотри, какой у него тут портфель огромный, больше него самого! А вот это Маратка, совсем мелкий, в колготках забавных у ёлки стоит.
Валера долго разглядывал фотокарточки. На его обычно строгом уличном лице играла мягкая, глубокая улыбка. Он разглядывал мои детские снимки — где я с бантиками и разбитым коленом сижу на трёхколёсном велосипеде, где мы с братьями на Волге летом...
т: Счастливые вы, — негромко, с лёгкой затаённой грустью проговорил Валера, гладя пальцем край фотографии. — Семья большая, шумная. У нас с дедом тишина вечно... Он в своей комнате газету читает, я в качалке или на коробке.
Я подняла руку, тронула его густые жёсткие кудри у виска и тихо шепнула:
а: если что...я всегда рядом.
Турбо отложил альбом на столик, повернулся ко мне и бережно накрыл моё лицо своими горячими ладонями. Его зелёные глаза в полумраке торшера казались совсем тёмными и бесконечно тёплыми.
т: спасибо тебе. — тихо, но со стальной уверенностью проговорил мне в губы. через мгновение он поцеловал меня — медленно, глубоко, без уличной наглости, растворяясь в этой домашней тишине под тихий аккомпанемент кассеты.
На экране как раз гремела знакомая электронная музыка — шла третья серия «Гостьи из будущего», где Коля Герасимов набредает в заброшенном доме на тайную дверь, ведущую к машине времени.В зале горел только оранжевый абажур торшера. От батареи веяло сухим теплом, на столе пахло очищенными мандаринами, а за окном тихо притихала январская метель.
Валера растянулся на диване во весь свой немалый рост, положив одну руку мне на плечи и привычно притягивая к своему боку.его тёмные кудри ещё хранили свежесть уличного мороза, а от шерстяного свитера веяло привычным запахом табака и дома.
Oн уставился на экран с сугубо серьезным, скептическим видом, пока на экране Коля осторожно спускался по каменным ступеням подвала.
т:Аля... — подал голос Валера через пару минут, тихонько хмыкнув. — А этот Коля... он вообще соображает чё-нибудь? Oн заходит в чужой заброшенный дом, один, без пацанов, лезет в сырой подвал... Его б у нас на районе он был, в таком подвале через минуту без куртки и без шапки оставили. Oн че, чувство самосохранения обронил по пути?
Я откинула голову на его плечо и тихонько рассмеялась:
а: Валера! ну кто отберет?! Это же Москва!не то что у нас тут. да и тем более, он просто любопытный!
т: Любопытный... — фыркнул Турбо, поворачивая ко мне своё суровое лицо. — Любопытные самые первые в фанеру получают. О, смотри-смотри! Че это за дверь?!
На экране Коля нажимал блестящие кнопки на панели машины времени, и круглая дверь с гулом расходилась в стороны.
а: Это машина времени! — гордо объяснила я.
Валера прищурился, внимательно вглядываясь в цветное свечение кинескопа, а потом не выдержал и откровенно заулыбался:
т: Дверь от кухонного гарнитура? Серьёзно?! У меня дед на даче точно такую же фанеру на сарай присобачил! Ручки блестящие нацепили — и всё, «машина времени»? Алиш, ты серьёзно в эту пургу веришь?
а: Валер! — я с возмущением развернулась к нему и уперлась локтем ему в грудь. — Ты вообще не умеешь фантазировать! Это же кино! о деревня, ничего ты не понимаешь.
т: деревня — дразнил меня Валера, и в его зеленых глазах плясали смешинки. — А вот этот его кореш... как его? Фима? Oн че, за Колей пошёл? Нет! Oн стоит у магазина и кефир из бутылки жрёт! Отличный кореш, ничего не скажешь. У нас за такое на сборе сразу бы спросили по полной.
а: Oн не жрёт кефир! Oн стеклотару сдавал! — я задохнулась от возмущения, пытаясь сохранить строгое лицо, но губы сами расплывались в улыбке. — Валера, ты можешь хоть один фильм посмотреть по-человечески, а не как уличный пацан?
т: А че я такого сказал? — вальяжно протянул Турбо, сгребая с тарелки на столике пару долек мандарина. — Я факты говорю. О, смотри, космические пираты пошли! Че за типы? Один в драповом пальто до пяток, другой — толстый, как заведующий пивным магазином. Они че, реально думают, что в таком виде от кого-то сбежать можно?
а: Валера, они форму меняют! Они метаморфы!
т: Метаморфы... — передразнил он меня своим низким прокуренным басом. — Проще надо быть, Суворова.
Oн отправил дольку мандарина себе в рот, а вторую попытался засунуть мне. Я намеренно отвернула нос:
а: Всё! Я с тобой фильм смотреть не буду! Ты перечеркнул мне всё детство!
т: эй, ты чего, Суворова? —Валера приподнял брови, и его губы тронула дерзкая, мальчишеская ухмылка. — Это я-то перечеркнул? Ты на кого дуешься, а?
а: На тебя! — я быстро цапнула с тарелки остаток мандарина и спрятала за спину. — Всё, без мандаринов ты останешься, фама неверующая.
Валера с суровым видом подался ко мне вплотную, нависая своей широкой грудью.
т: Ты у меня мандарин отжать решила?Ты в себя поверила, Суворова?
а: хер тебе, а не мандарины.
т: Ну держись... — тихо, с опасным весельем пробормотал он.
Я не успела и ахнуть, как выхватила из-за спины небольшую диванную подушку с бахромой и со всего размаха запустила её Валере прямо в лицо!
«Бум!» — подушка мягко прилетела ему точно в нос.
Турбо замер. Oн медленно опустил подушку, вытаращил на меня свои зеленые глаза, в которых горел настоящий, дикий азарт, и раскатисто, сочно захохотал:
т: Ах ты так?! На старшего с оружием?! Ну всё, Суворова, тебе пиздец!
а: А-а-а-а! — завизжала я от смеха, пытаясь уползти в угол дивана и запутавшись в пледе.
Валера в мгновение ока перемахнул через диванную подушку, навалился на меня сверху и ловко перехватил мои запястья своими широкими, горячими ладонями. Oн зафиксировал мои руки над моей головой, прижав меня к мягкой диванной спинке.
его растрепанные кудри спадали ему на лоб, зеленые глаза горели смехом, а сам он тяжело, рвано дышал мне прямо в лицо.
т: Попалась, бунтарка?! — смеясь, пробасил он, вися надо мной. — Чё делать с тобой будем? в обезьянник тебя сдать?
а: Не имеешь права! — хохотала я, брыкаясь ногами под пледом и пытаясь вырвать руки из его мертвой хватки. — Я под защитой! Сдайся сам!
т: Сдаться? а по губам не поводить, Суворова?
— подмигнул он и, отпустив одну мою руку, принялся с азартом щекотать меня за бока!
а: А-а-а-а! Валера! Не надо! Прекрати-и-и! — задыхалась я от дикого хохота, извиваясь под ним на диване. — Я щекотки боюсь! Всё-всё! Сдаюсь! Сдаюсь, кучерявый!
Валера мгновенно прекратил.
Oн не стал подниматься. Oн остался лежать надо мной, опираясь на локти по обе стороны от моих плеч. Наша шуточная перепалка оборвалась так же внезапно, как и началась. В зале воцарилась звенящая, глубокая, тихая паузa. На экране телевизора Алиса как раз разглядывала московские улицы будущего, а мы с Валерием тяжело, часто дышали, смотря друг другу прямо в глаза.
Мои волосы рассыпались по дивану, кофта съехала с плеча, щёки горели ярким румянцем, а дыхание никак не могло восстановиться.
Валера смотрел на меня сверху вниз.его зеленые зрачки в полумраке торшера стали глубокими, тёмными, а уличный смех на его лице плавно растаял, уступив место такой нереальной, обнажённой нежности, от которой у меня перехватило дыхание.
Oн медленно опустил свою горячую ладонь на мою щеку, бережно отвёл прядь волос с моего лба и тихо, сорванным прокуренным басом прошептал:
т: Хулиганка ты, Алиш...
а: Ты сам провоцировал... — тихим шёпотом отозвалась я, а сердце заходилось в бешенном ритме.
т: Я провоцировал? —улыбнулся он кончиками губ, наклоняясь ещё ближе. — Я просто хотел, чтоб ты улыбалась.
Oн опустил голову и бережно, с безумной теплотой поцеловал меня в уголок губ, потом в щеку, а затем его шершавые, горячие губы накрыли мои губы.
Это был поцелуй, в котором растворился весь наш шуточный шум. Oн поцеловал меня медленно, глубоко, обнимая за талию своей широкой рукой и притягивая к себе, а я выпустила руки и запутала пальцы в его густых жестких кудрях.
через пару секунд Валера молча отстранился, он приподнялся , и подал мне руку , что бы встала я.По телевизору шла финальная сцена. Звучала легендарная песня:
«Слышу голос из прекрасного далёка...

Голос утренний в серебряной росе...»
***
В десять часов вечера кукушка в коридоре гулко и чинно отбила десять ударов.
Едва раздался последний звон, Валера мгновенно зашевелился, прекратив гладить мои волосы.
Он посмотрел на циферблат часов, лежавших на столике, и тяжело, с сожалением выдохнул.
т: Всё, Алиш. Десять.
Я потянула его за рукав свитера обратно на диван:
а: Валер, ну сиди ещё пару минут! Вовки всё равно нет, метель на улице лютая...
т: Нет, кис, — качнул кудрявой головой Турбо, поднимаясь с дивана и аккуратно расправляя плед. — Я Вовке слово дал. В десять часов освободить хату. Если я перед Адидасом из-за пяти минут облажаюсь и слово нарушу — какой я пацан после этого?
В его голосе прозвучала такая твёрдая, нерушимая пацанская честность, что я даже спорить не стала. Я просто поднялась в след за ним.
В прихожей он застегнул кожаную куртку, натянул перчатки и бережно обнял меня у самой двери, прижав к своей груди:
т: Завтра в четыре приду. На базу сбегаю, дела раскидаю — и к тебе. пойдём кино смотреть.
а: кино? в кинотеатр пойдем? — удивилась я—
т: лучше, завтра узнаешь)
а: тогда жду тебя, кучерявый, — шепнула я, целуя его в подбородок.
т: Засов закрой сразу, — напомнил он, подмигнул мне на прощание и выскочил на заснеженную лестницу.
Дверь хлопнула. Я повернула засов на два оборота и вернулась в зал — убраться после нашей бойни.
Около четверти одиннадцатого в замке тихо зашуршал ключ.
Я вышла в коридор. Дверь распахнулась, и в прихожую вошёл Вова. Дублёнка его была засыпана свежим сугробом, а лицо раскраснелось от лютого тридцатиградусного мороза.
во: Ох и метёт! — выдохнул старший брат, отряхивая сапоги у порога. — Дубак нереальный!
а: Вов, а где Наташа? — удивлённо спросила я, подавая ему сухое полотенце. — Вы разве не вместе из кино шли?
во: в общаге уже Алиш, не тупи. — усмехнулся Вова, вытирая лицо. — На улице мороз под тридцать пять, темнота хоть глаз выколи. я Наташку прямо до общаги проводил.
Он снял дублёнку, повесил её на рогатый крючок и первым делом бросил внимательный взгляд на вешалку. Куртки Валеры там не было, а из зала доносился тихий звук магнитофона.
Вова посмотрел на большие настенные часы в коридоре, которые показывали двадцать минут одиннадцатого, и на его смуглом лице расплылась редкая, уважительная улыбка.
во: правда что ли ровно в десять отбыл? — тихо спросил он.
а: Минута в минуту, Володь, — честно ответила я. — Я его подговаривала ещё на пять минут остаться, а он сказал что слово дал.
Вова усмехнулся и покачал головой, проходя на кухню и наливая себе из чайника остатки остывшей заварки:
во: ну вы меня удивили товарищи — вова усмехнулся—на улице сейчас пацанов много, кто языком чешет, а слово держать не умеет.—он сделал паузу— чай будешь?
я кивнула.
**
Не успели мы с Вовой допить чай на кухне, как настенные часы в коридоре с кукушкой ровно и гулко отбили половину одиннадцатого: «Бом... бом... бом...».
И прямо в эту самую секунду в замочной скважине нашей входной двери кто-то начал судорожно, тихо и осторожно ковыряться ключом.
Мы с Вовой переглянулись.
Брат медленно опустил кружку на клеёнку стола, его брови сурово сдвинулись к переносью, а на лице появилось то самое опасное выражение «старшего», перед которым на коробке трепетали все младшие.
Дверь тихонько приоткрылась. На порог на цыпочках, стараясь не производить ни единого звука, прошмыгнул Марат. Мой близнец держал зимние ботинки в руках, надеясь бесшумно проскочить в нашу спальню.
Но на пути у него, опёршись плечом о дверной косяк кухни и скрестив руки на груди, уже стоял Вова.
Марат замер на одной ноге, виновато сглотнул и смущённо попытался улыбнуться:
м: О... Вова! А вы уже дома, да? А я тут... э-э-э... разулся на лестнице, чтоб грязь в хату не тащить!
во: Ты на часы смотрел, гулёна? — ледяным, опасным басом спросил Вова, наступая на него шагом. — Который час?
м: Вов, ну двадцать пять одиннадцатого... — пролепетал Марат, пятясь к шкафу. — Мы с Айгуль у её подъезда заболтались немного... Автобусы не ходят, снега по колено, я её до двери довёл, пока прощались...
во: Какое «заболтались»?— перебил его Вова, и его голос прозвучал как выстрел. — Тебе в десять сказано было дома быть! Айгуль к девяти дома должна быть, если я не ошибаюсь.  Ты чё, Маратик , совсем страх потерял?! Скорлупа неоперившаяся, режим нарушаешь?
Не успел Марат вымолвить слово оправдания, как Вова сделал быстрый шаг вперёд и с отцовской, суровой братской строгостью отвесил Марату хорошего, увесистого уличного подзатыльника по загривку!
«Шлёп!» — раздался сочный звук в коридоре.
м: Вова, ну ты чё дерёшься-то?! — ойкнул Марат, приседая и потирая затылок руками. — Я же не пил, не дрался, я девчонку провожал!
во: За дисциплину получаешь! — строго отрезал Вова, но в его серых глазах уже проскочила лёгкая, затаённая искринка. —
ладно бы ты на десять-пятнадцать минут опоздал, я бы слова не сказал. а  ты, мелкий, на тридцать минут опоздал! Завтра на базу на час раньше пойдёшь, лопату в руки — и весь снег у качалки отгребать будешь! Понял меня?!м: Понял, понял... — проворчал Марат, натягивая домашние тапки и виновато глядя на меня. — Алиш, ну хоть ты ему скажи! Чё он сразу драться-то лезет!
Я не удержалась и громко, на весь коридор прыснула со смеху, прикрывая рот ладошкой:
а: Вов, ну ладно тебе, зачем ты его бьешь? посмотри на него, его же обнять и плакать.
Марат только безнадёжно махнул рукой, но сам не выдержал и улыбнулся сквозь обиду. Вова тихонько хохотнул в свои усы, похлопал брата по плечу и направился к себе в комнату:
во: Всё, отбой, молодежь. Завтра день длинный.
***
К одиннадцати часам вечера квартира Суворовых окончательно погрузилась в звенящую сонную тишину. Вова уснул у себя. Мы с Маратом улеглись на свои кровати в нашей спальне.
В комнате висела густая, тёплая полутьма. За окном со свистом и тихим шуршанием мела январская метель, бросая в стекло пригоршни колкого снега.
Прошло минут пятнадцать. Я лежала, глядя на тёмный потолок, когда с соседней кровати раздалось тихое шуршание одеяла и едва слышный, осторожный шёпот близнеца:
м: Аль... Спишь?
Я повернула голову на подушке, вглядываясь в полумрак:
а: Не-а. Не спится чё-то...А ты чего не спишь?
Марат села на края кровати, свесив ноги.
Помялся пару секунд, вздохнул и, посмотрев на дверь спальни, тихо шепнул:
м: Слышь... пошли на балкон перекурим? Только тихо-тихо. Поговорить хочу. Серьёзно, Алиш.
Я увидела по его тени, как он сжал кулаки, и поняла — разговор действительно важный.
а: Пойдём.
Мы бесшумно встали. Я накинула поверх домашней футболки тёплую вязаную кофту, Марат натянул куртку прямо поверх домашней майки. Мы осторожно, придерживая дверную ручку, чтобы петли не издали ни единого звука, открыли стеклянную балконную дверь, выходящую прямо из нашей комнаты, прошмыгнули на балкон и плотно притворили её за собой.
На балконе моментально обдало суровым, честным январским морозом. За заиндевелым остеклением простиралась заснувшая, засыпанная сугробами Казань.
Марат вытащил из кармана чуть помятную пачку «Космоса», чиркнул спичкой. Жёлтый огонёк на мгновение выхватил из темноты его смуглое, такое родное близнецовое лицо. Его глаза казались совсем тёмными, не по-детски серьезными и до боли тревожными.
Он сделала затяжку, затянулся сам и молча передал сигарету мне. Я взяла её за фильтр, согревая пальцы об огонек, и тихонько затянулась, выдыхая сизый дымок во тьму.
м: Ну, рассказывай, Алюх... — тихо, совсем без уличного пафоса, по-настоящему душевным баском начал Марат. Он опёрся локтями о заснеженный деревянный подоконник и посмотрел на меня. — Как у вас с Турбо на третьем этаже разговор прошёл? Вы же там полчаса пропадали, а потом вышли... Чё он тебе сказал, Аль?
Я посмотрела на брата. Мы с ним росли в одной детской, делили игрушки, сбивали коленки, вместе переносили всё, что происходило в нашем доме и на нашей улице. Скрывать от него что-то было невозможно да и не хотелось.
а: турбо сказал что он просто испугался, Марат... — тихим, дрожащим от подступающих эмоций шёпотом начала я. — Он признался, что тупо испугался за меня после всего произошедшего. у него всё внутри перевернулось. Он сказал, что испугался того, что если мы будем вместе, мне из-за его уличных врагов ещё больше достанется.
Я сделала затяжку, чувствуя, как к глазам подступают горячие слёзы.
а: он пытался себе внушить, что надо от меня отойти. Что он уличный, а я... что я ему не пара. Пытался заставить себя быть холодным, прогнать меня... А потом понял... понял, что не может без меня жить. Сказал, что я оказалась ему дороже всего на свете. Дороже улицы, дороже его пацанских правил... Дороже всего.
Марат слушал меня, не перебивая. На его лице не проскочило ни единой усмешки. Он стоял, сжав челюсти, и слушал так внимательно, словно от моих слов зависела его собственная жизнь.
Когда я замолчала, вытирая рукавом кофты одинокую слезинку на щеке, близнец тяжело, со свистом выдохнул морозный воздух. Помолчал несколько секунд, буравя взглядом сугробы во дворе, а потом поворачивается ко мне.
В его глазах стояли настоящие, нескрываемые слёзы тревоги и той самой беспредельной, защитнической братской любви.
м: Алиш... — тихо, сорванным баском проговорил Марат, и его голос чуть заметно дрогнул. — Я же за тебя реально до смерти переживаю.Ты не представляешь, как...
Он бережно, совсем по-детски взял мою замерзшую ладонь в свою руку и крепко, сжав её, продолжить:
м: Мы с тобой одну кровь делим, с самого рождения вместе. Я чувствую, когда тебе больно, понимаешь? Турбо... Oн боец, он старший, он за район костью ляжет, я его уважаю как пацана. Но он же дикий иногда, Аля! У него же в башке эти загоны уличные, он вспыльчивый, как порох! Чуть че не по его — он же орать начинает, кулаками машет, стену прошибить готов!
Марат сглотнул ком в горле, и его глаза блеснули в свете фонаря:
м: Я просто до смерти боюсь, Аль... Вдруг он тебя обидит? Вдруг ляпнет че-то со зла, психонёт, бросит тебя одну? Ты же у нас ранимая, ты же всё через сердце пропускаешь! Ты плакать будешь, изъедать себя изнутри... А я не могу видеть, как ты плачешь, Аля! У меня внутри всё рвётся от этого! Если я хоть раз увижу, что ты из-за него слезы льешь — я про пишу ему в фанеру, клянусь. Мне плевать будет, что он старший, что он Турбо! Я за тебя с любым сцеплюсь! Потому что ты моя сестра, Алька.
У меня от его слов — таких болезненно-искренних, таких невероятно родных и глубоких — слёзы брызнули из глаз уже в три ручья. Я не выдержала, шагнуть вплотную к близнецу, уткнулась носом в его болоньевую куртку и крепко, изо всех сил обняла его за талию.
а: Марат блять, я щас плакать буду!... — шептала я сквозь слезы, сжимая ткань его куртки. — Не обидит он меня...Клянусь тебе, не обидит! Oн со мной совсем другой,Марат... Oн даже голоса на меня не поднимает. Oн когда меня обнимает, у него руки трясутся, будто он боится меня сломать.
Марат обнял меня в ответ, прижал к себе своей широкой рукой и зарылся носом в мои волосы, судорожно выдыхая:
м: точно? ты уверена в этом?
а: Точно,Марат. Честно-честно. Oн меня любит.
Марат простоял так полминуты, крепко сжимая меня в объятиях, а потом чуть отстранил за плечи, вытер пальцем слёзы с моих щёк и смущенно, с глубоким облегчением улыбнулся:
м: Ну... Смотри у меня, Суворова. Если че — ты мне первой говори. Мы с Вовкой за тебя любого переедем. Поняла?
а: Поняла, защитник недоделанный , — улыбнулась я сквозь слёзы, вытирая глаза. — Спасибо тебе,Марат.
Марат смущённо кашлянул, достал ещё одну сигарету, прикурил и затянулся, уставившись в тёмное небо:
м: Да ладно тебе... Мы же семья.
а: А у вас с Айгуль как? — тихо спросила я, поправляя кофту. — Вы че у подъезда тридцать минут прощались? За че тебе Вовка подзатыльник отвесил?
Марат мгновенно смутился, его щеки залил яркий румянец, и он затянул шапку поглубже на уши, тихо улыбаясь своим мыслям:
м: Да че у нас... Нормально всё, Алюх. Гуля у меня... она вообще удивительная. Не такая, как девки с нашего двора. Нежная, чистая, верит мне во всём. Я когда рядом с ней стою, когда за руку её беру... у меня внутри будто всё переворачивается. Мне ради неё хочется человеком стать настоящим, а не просто уличным пацаном. Я возле неё сам дерзить отучаюсь. Век свободы не видать, я за неё перед кем угодно встану!отец её , конечно, смотрит как на бандита, но я доказал, что я пацан с понятием, обижать её никому не дам.
а: Гуля тебя очень любит, Марат, — мягко сказала я, гладя его по рукаву. — Она мне много чего рассказывала..Счастливая она с тобой.
м: Правда? — расплылся в такой искренней, детской, счастливой улыбке близнец, что у меня снова оттаяло всё внутри.
а: Правда-правда. Вы очень красивые вместе.
Мы простояли на балконе ещё пару минут. Мороз щипал щёки, но внутри у нас горел такой чистый, непобедимый огонь родной крови, который не мог остудить никакой январский лют. Метель за стеклом потихоньку утихала, открывая на синем небе крупные, далёкие, хрустальные звёзды.
м: Пойдём в хату, Алюх, — застучал зубами Марат, потушив окурк о баночку. — а то мне подзатыльника на сегодня хватило, до сих пор бошка трещит.
а: Пойдём, а то я уже замерзла.
Мы тихонько повернули ручку, вернулись в спальню и затворили балконную дверь. В комнате снова воцарилась уютная, тёплая полутьма, а на ели тихо мигали цветные огни «Космоса».
Мы разошлись каждый по своей кровати. Я забралась под тёплое ватное одеяло, слыша, как на соседней кровати ровно и сладко задышал Марат.
На душе у меня было бескрайнее, абсолютно нерушимое счастье. У меня были лучшие в мире братья, за моей спиной стоял мой Валера, а впереди нас ждал новый, светлый и прекрасный девяностый год. Я зажмурилась и сладко заснула под тихий шелест зимнего ветра за окном.
___________________________________
3600 слов, боже , как же я устала .. как вам?)💕