Суворова,я не вывожу тебя.

январское утро тысяча девятьсот девяностого года началось с яркого, слепящего январского солнца. Морозные хрустальные узоры на оконных стёклах нашей спальни переливались всеми цветами радуги — от нежно-розового до прозрачно-голубого. За окном стоял лютый казанский тридцатиградусный мороз, от которого гулко трещали вековые тополя во дворе, но в нашей трёхкомнатной квартире было удивительно тепло, сухо и уютно. Пахло сухой сосновой хвоей от наряженной новогодней ёлки, старым винилом, сухим паркетом и свежезаваренным кофе.
Я открыла глаза, сладко потянулась под тёплым ватным одеялом и на секунду зажмурилась от бьющего в лицо солнечного луча. На соседней кровати у противоположной стены, с головой укутавшись в старое клетчатое покрывало и уткнувшись носом в подушку, ровно и сладко сопел Марат. Мы с близнецом заснули очень поздно  — сказывались эмоции новогодних гуляний, уличных прогулок и наш долгий, выстраданный ночной разговор на заснеженном балконе, где мы по-настоящему, без детских дурачеств, открыли друг другу души.
Из коридора и с кухни доносились приглушённые домашние звуки. Наш старший брат Вова уже встал. Звякнула фаянсовая кружка, тихо зашуршал газетный лист, и по всей квартире поплыл бодрящий, глубокий аромат крепкого кофе. Вова, верный своим суровым армейским привычкам, никогда не позволял себе валяться в постели до обеда, даже если накануне поздно вернулся домой.
Я тихонько спустила ноги с кровати, нащупала ступнями мягкие домашние тапочки и подошла к кровати близнеца. Потормошила его за плечо:
а: Марат... Вставай,давай. Вовка на кухне уже кофе пьёт.
Марат виновато и недовольно проворчал что-то себе под нос, сильнее зарылся лицом в подушку, а потом достал тёмную, бритую голову и уставился на меня одним полуоткрытым глазом:
м; Чё так рано-то, Аль... Время сколько? Дай покемарить ещё полчасика...
а: не ной блять, Марат, вставай, — улыбнулась я, ероша его за короткие волосы.
И прямо в эту секунду в тишине прихожей оглушительно, настойчиво и сочно залился звонок входной двери: «Дзынь-дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь!».
Мы с Маратом одновременно замерли на месте. Звонок прозвучал настолько неожиданно, что даже Гуфи в зале коротко, удивлённо тявкнул. На кухне мгновенно стихли шаги Вовы. По коридору раздался твёрдый, быстрый шаг старшего брата.
Вова подошёл к входной двери, щелкнул металлической задвижкой смотрового глазка, глянул на лестничную площадку... и в следующую секунду из коридора донёсся его сорванный, оглушённый, потрясённый выдох:
во: мелочь, родители приехали!
Вова судорожно, наотмашь сдёрнул нижний и верхний засовы и настежь распахнул тяжёлую деревянную дверь.
На пороге нашей квартиры, припорошенные свежим уличным снегом, с огромными тяжёлыми дорожными сумками в руках стояли наши родители. Мама — Диляра — и отец — Кирилл. Они только что вернулись из тяжелейшей, затянувшейся на целый месяц командировки в Набережных Челнах, где ликвидировали последствия крупной аварии на строящемся объекте.
Я ахнула, всплеснув руками, и кинулась из спальни в коридор.
За мной, прямо в одних пижамных штанах и босиком по паркету, вылетел Марат.
То, что произошло в следующую минуту в нашей прихожей, невозможно было вспоминать без слёз, комком подступавших к самому горлу.
Ровно два года назад нашего Вову забрали в армию и отправили в самый ад — на войну в Афганистан. Два длинных, страшных, изматывающих года мама и папа не спали ночами, вслушивались в новости по радио, молились и ждали каждой короткой строчки из редких треугольных конвертов. А когда месяц назад Вова наконец-то вернулся в Казань — живой, невредимый, со смуглым, повзрослевшим лицом и орденом на груди — родителей дома не оказалось. Их срочно, по экстренному заводскому приказу, вызвали в Челны. Всё это время они общались с сыном только по редким, трещащим помехами междугородним телефонным звонкам, сходя с ума от нетерпения и желания прижать своего старшего первенца к груди.
И вот сейчас, впервые за два с лишним года, они стояли лицом к лицу со своим взрослым, выжившим на войне сыном.
Мама выронила из слабеющих пальцев тяжёлую сумку, ахнула и прямо в заснеженном зимнем пальто, в пуховом платке бросилась Вове на шею. Она плакала вголос, навзрыд, необузданно, сжимая в объятиях его широкую армейскую спину, целуя его смуглые щёки и не веря собственным глазам:
д: Володя... Сыночек мой родной... Живой! Господи, услышал молитвы... Вернулся!
отец— высокий, статный, суровый мужчина проработавший всю жизнь главным мастером на заводе и никогда в жизни не показывавший слабости, — стоял у порога, и его губы судорожно подрагивали. Он выронил вторую сумку, сделал шаг вперёд, обнял Вову вместе с мамой своими мощными мозолистыми руками, прижался лбом к его плечу и только тяжело, рваным, прерывающимся басом повторял:
к: С возвращением домой, сын... С возвращением сынок... Слава богу... Слава богу,живой.
Вова — прошедший через огонь Панджшера и видевший смерть в лицо, — сам стоял с влажными от слёз глазами, крепче крепкого прижимая к себе родителей, уткнувшись лицом в мамин пуховый платок.
во: Мам, пап... Ну вы чего, — тихо, сорванным, прерывающимся от нежности басом шептал Вова, гладя маму по дрожащей спине. — Дома я. Всё позади. Все живы.
Марат и я следом вклинились в эту огромную, плачущую и смеющуюся от счастья семейную кучу-малу прямо в прихожей. Мы обнимались все вместе, путаясь в полах заснеженных пальто, целуя маму и отца , вытирая слёзы и смеясь на всю квартиру. Это были минуты того самого чистого, святого семейного счастья, ради которого стоит жить и преодолевать любые уличные бури.
Через полчаса наша квартира окончательно ожила и наполнилась вихрем домашних хлопот.
Родители разулись, проходили в комнаты, а затем мы всей семьёй переместились на нашу прохладную, но удивительно уютную и тёплую кухню. Мама вытерла слёзы, повязала на талию домашний фартук и наотрез отказалась идти отдыхать с дороги. Она достала из сумок челнинские гостинцы: вкуснейшие печатные пряники, баночки с густым облепиховым вареньем, дефицитный индийский чай со слоном и пышные, ещё тёплые домашние пироги.
Отец сидел во главе стола в чистой отглаженной сорочке, держа в руках фаянсовую кружку с горячим чаем. Его серые, умные глаза каждые пять секунд возвращались то к Вове — отец словно не мог до конца поверить своему счастью и насмотреться на старшего сына, гордо и степенно слушая его короткие, ровные ответы про жизнь в Казани.
то к нам с Маратом.
Мы сидели за большим кухонным столом все вместе. Смеялись, перебивали друг друга, пересказывали городские новости. Мама наглаживала рукав Вовиного свитера, отец степенно кивал, поглаживая переодически меня по голове, а Марат с аппетитом уплетал пряники, успевая подкалывать меня, за что получил щелбан от папы. мы все дружно засмеялись.
И прямо в разгар этого шумного, тёплого семейного чаепития в полутёмном коридоре громко и сочно залился домашний телефон: «Дзынь-дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь!».
Я сидела ближе всех к кухонному дверному проёму.
а: Я возьму трубку! — быстро проговорила я, поднимаясь с табурета.
д: Возьми, доченька , — улыбнулась мама. — Может, из Челнов с завода звонят, проверить, как мы доехали.
Я выскочила в коридор, подбежала к тумбочке у зеркала и сняла тяжёлую чёрную эбонитовую трубку.
а: Алло? — негромко проговорила я.
На том конце провода повисла секундная тишина, прорезаемая сиплым шуршанием уличного автомата и свистом январского ветра, а затем раздался знакомый, низкий, прокуренный бархатный бас:
т: Алло? — сказал он.
а: Алло, Валер, это ты? — спросила я, поворачиваясь спиной к открытой двери кухни и понижая голос до трепетного шёпота.
т: Да кис, извини, планы изменились, зайду в 7, устроит? — тихо, ровно отозвался Валера Турбо. На заднем плане у него слышались крики пацанов и гул проезжавшего троллейбуса.
Моё сердце радостно и сладко подпрыгнуло к самому горлу. Я быстро прикинула время: к семи часам вечера родители как раз успеют отдохнуть с дороги, распахнуть чемоданы, и мы спокойно посидим дома.
а: Да, Валер, устроит, — счастливо, просиявши ответила я.
т: ну все тогда, до встречи. люблю.— на заднем фоне слышалось как кто то зовет его и кричит что-то—
а: до встречи, люблю...— последнее слова я сказала почти шепотом—
Мы попрощались, я поставила трубку на эбонитовый рычаг и вернулась за кухонный стол.
о: Кто звонил, дочь? — поинтересовался отец, отламывая кусочек пряника.
а: Да это подружка из школы, пап, — смущённо ответила я, опустив глаза в чашку с чаем. — Насчёт домашних заданий спрашивала.
Вова, сидевший напротив, бросил на меня цепкий, быстрый, всё понимающий взгляд.
во: пап, да у нее такая подружка беспривязная есть, Валерия зовут. вечно носится за ней, названивает. не бери в голову. — Вова улыбнулся и посмотрел на меня, я еле сдерживалось что бы не засмеяться в голос. у Марата это получалось хуже. —
Вскоре время незаметно близилось к семи часам вечера. За окнами нашей квартиры на улице густо засинели январские сумерки, во дворе зажглись одинокие жёлтые фонари, отбрасывая на стены спальни замысловатые тени.
Я пошла собираться в нашу комнату, чтобы привести себя в порядок перед приходом Валеры. До его визита оставалось совсем немного времени. Я достала из шкафа свою самую любимую вязаную кофту, аккуратно расчесала густые волосы у зеркала и слегка подкрасила губы гигиенической помадой.
Марат в это время откровенно скучал. Он лежал на своей кровати у противоположной стены, закинув ногу на ногу, и ритмично кидал тёмно-зелёный теннисный мячик в штукатурку стены, ловя его одной рукой. *«Бам... хлоп... бам... хлоп...»* — раздавался звонкий, чёткий звук на всю спальню.
Мы с ним немного поболтали, пока я крутилась перед зеркалом.
м: Слышь, Алюх, — подал голос близнец, подбрасывая мячик к самому потолку. — ты чё так наряжаешься-то? Прям как на парад.
а: ой иди ты..Собираюсь просто, Марат, — улыбнулась я своему отражению.—
м: Понятно всё с тобой... — Марат поймал мячик, сел на кровати и свесил ноги на паркет. — А я вот с пацанами сейчас на движ иду. Весь «Универсам» сегодня собирается! Представляешь, там мужик один в тридцать седьмом доме в квартире видик включает! Настоящий импортный цветной телек и зарубежный видеомагнитофон! Рубль с человека собирает и киноху крутит! Вовка сказал, что все наши идут — и Ералаш, и Пальто, и Зима. «Терминатора» или «Кобру» смотреть будем!
Я замерла с расчёской в руках и удивлённо обернулась к брату. Оказалось, что Валера именно туда и позвал меня! Он хотел устроить ей сюрприз — но Марат не много опередил его.
Аля очень обрадовалась, что проведёт время как с братьями , так и с Валерой! Это же было просто идеально.
а: Маратка! — ахнула я, просияв от счастья. — Так Валера меня именно туда и позвал! Он в семь зайти должен!
м: Да ты чё? — расплылся в широкой ухмылке близнец, подбрасывая мячик. — Ну Турбо даёт! Красава! Значит, вместе всей оравой повалим! Там, говорят, кассета свежая, только из Москвы привезли!
Я быстро застегнула пуговицы на кофте, чувствуя, как сердце заходится в счастливом, радостном ритме. Вечер обещал быть самым лучшим в этом новом году.
В 18:40 мы с Маратом вышли из комнаты. До прихода Валеры оставалось ровно двадцать минут.
В коридоре уже собирался Вова. Наш старший брат надевал свою широкую дублёнку, смотрясь в зеркало.
Мы уже обувались, в прихожей стоял лёгкий рабочий шумок, как вдруг в коридор вышел отец с газетой в руках. Он был в домашних штанах, тёмной флисовой рубахе, а в руках держал свежий номер «Советской Татарии». Отец окинул нас своим строгим, мастерским, инженерным взглядом через очки, и его брови тяжело нахмурились.
Он сказал:
о: Аля, а ты куда собралась?
Я ответила:
а: С Маратом и Вовой погулять.
Отец медленно перевёл взгляд на настенные часы в коридоре, которые показывали без двадцати семь вечера, а за окном стояла непроглядная, тёмная январская ночь.
Отец сказал:
о: Ты время видела? Я не разрешаю.
Я почувствовала, как внутри всё моментально похолодело и сжалось от отчаяния. До прихода Валеры оставались считанные минуты! Вова и Марат переглянулись между собой.
а: Пап, почему? Что такого? Я с братьями.
Отец даже не думал смягчаться. Его лицо стало суровым, жестким и непреклонным.
о: А я говорю нет. Вова, что это такое? Ты её тоже в такое время отпускал гулять?
Вова на секунду замер. Наш старший брат посмотрел на отца, потом перевёл взгляд на меня — побледневшую, испуганную, с готовностью вот-вот расплакаться, — и решил заступиться за меня:
во: Пап, ну правда, уже не маленькая, пусть идёт.
Но отца это непослушание раззадорило ещё сильнее. его серые глаза за очками вспыхнули нетерпимым гневом, он с силой ударил свернутой газетой по своему колену. Отец громко сказал:
о: А я говорю нет! Время поздно для девочки! Пошла в комнату, Алия.
Голос отца прозвучал как раскат грома на весь коридор. Слёзы горячей, жгучей волной брызнули из моих глаз. Стыд, дикая обида, отчаяние и страх перед тем, что сейчас придет Валера и застанет весь этот скандал, сжали моё горло.
я хотела убежать в слезах в комнату, но Вова, видя что я сейчас заплачу, взял меня за плечи и прижал к себе, поглаживая по спине.
во: пап, ну она же уже не маленькая.. взрослая девчонка, пусть идет. я смотрю за ней.
я прижималась к брату и всхлипывала ему в грудь. Марат наблюдал за происходящим в полном шоке.
о: Вова, я что то не понятно сказал? Аля остается дома!
я отпрянула от Вовы, сорвала только что надетые сапоги, развернулась и, глухо, горько рыдая, убежала в нашу спальню, с силой захлопнув за собой дверь.
во: Алиша! — крикнул брат , но дверь уже захлопнулась—
Дверь спальни с глухим стуком закрылась, отрезав меня от коридора.
Я вслепую дошла до своей кровати и без сил упала на неё прямо в кофте, уткнувшись лицом в тёплую подушку. Слёзы текли неудержимым, горячим ручьём, моментально впитываясь в ткань. Всё тело дрожало от мелкой, болезненной дрожи.
Вся моя радость, всё предвкушение волшебного вечера, радость от встречи родителей, предвкушение похода на импортный видик вместе с братьями и с Валерой— всё это рассыпалось в мелкую, горькую, жгучую пыль за одну-единственную минуту.
За дверью ещё некоторое время слышался суровый, сдержанный гул отца и тихие, успокаивающие фразы Вовы. Затем загремели сапоги — Вова с Маратом вынуждены были выйти из квартиры, чтобы не раздувать скандал перед пришедшими с дороги родителями еще сильнее и встретить Валеру на улице. В квартире воцарилась звенящая, тяжёлая, страшная тишина.
Я лежала в полутёмной спальне, где мигали лишь разноцветные огни гирлянды. В груди всё горело от несправедливости, жгучей обиды и собственного бессилия. Я зажала рот ладонью, чтобы мама с папой из зала не слышали моих горьких всхлипов, прижала колени к груди и продолжала безутешно, беззвучно плакать в подушку.

___________________________________
2239 слов, как вам глава?)💕