Суворова,я не вывожу тебя.

Под высоким гипсовым потолком, залепленным древней советской побелкой, всё так же медленно и величественно вращался большой самодельный зеркальный шар. Его граги ловили сдержанные синие лучи софитов, рассыпая по тёмным стенам, заиндевевшим огромным витражам и замершим фигурам людей тысячи тихих, плавно скользящих светлячков, похожих на далёкие зимние звёзды.
Из мощных, обтянутых чёрной тканью эстрадных колонок возле сцены вырвался тяжелый, плотный, пробирающий до самого нутра синтезаторный проигрыш. А через секунду над затихшим дк, отдаваясь в каждом уголке залы и выбивая сухую дрожь из деревянного паркета, пролился низкий, хриплый,надрывный голос Вячеслава Бутусова.
По танцполу прошёл единый, тихий, восхищённый выдох. Эта медленная, сильная, сокрушительная мелодия в один миг изменила всю атмосферу дискотеки. Исчезла вся уличная суета, сгорели дурашливость и шум. Воздух в зале, пропитанный ароматами разогретого дерева, сырого снега, табака и девичьих духов, казался густым и натянутым, словно тонкая хрустальная струна.
Пары на танцполе начали смыкаться моментально, словно подчиняясь этому гипнотическому ритму.
Я стояла у края танцпола и невольно засмотрелась на то, как преображается всё вокруг.
Прямо неподалёку от меня Вова бережно и уверенно взял Наташу за руку. Oн притянул её к себе за талию, и они плавно поплыли в такт музыке у высокой гипсовой колонны. В движениях Вовы не было ни капли уличной жесткости — он смотрел на Наташу с такой глубокой, тёплой, настоящей нежностью, какую умел дарить только ей.
Чуть дальше, смущённо и гордо улыбаясь, Марат пригласил Айгуль. Мой близнец, который ещё пять минут назад громче всех хохотал в кругу пацанов, сейчас очень аккуратно, едва дыша, положил свою большую ладонь на тонкую талию подруги. Айгуль, вспыхнув румянцем, тихонько улыбнулась и с наивной, чистой доверительностью опустила голову ему на плечо.
Даже Андрей, оправив воротник своего свитера, интеллигентно и вежливо поклонился одной из знакомых девчонок с соседнего микрорайона и увлёк её в медленный круг.
А Зима с лёгкой, чарующей улыбкой подмигнул симпатичной девчонке с длинной русой косой из моей параллели. Вахит галантно вытянул руку, девушка с радостным смущением вложила свою ладонь в его пальцы, и они тоже растворились в синем сиянии зеркального шара.
Все вокруг нашли друг друга. Все парами кружились под эту невероятную, пробирающую до слёз музыку.
Я оглядела весь зал. Мой взгляд пробежал по танцующим парам, скользнул по тёмным углам возле сцены, метнулся к выходу на лестничную площадку...
Валеры опять не было.
Он снова исчез. Только что, во время «Богатырской силы», он танцевал в центре круга, жёг меня своим зелёным, тяжелым, ревнивым взглядом, а стоило заиграть медляку — и он словно сквозь землю провалился.
Внутри меня, прямо под рёбрами, больно и суховато заныла старая обида. Вся та гордая уверенность, которую я выстроила за этот вечер, на секунду качнулась. Неужели он снова решил уйти в глухую несознанку? Неужели опять включил своего нерушимого «кремня», испугавшись собственных чувств и предпочтя сбежать на морозный воздух с сигаретой в зубах?
Мне стало неожиданно и горько, и одиноко посреди этого огромного, синего, танцующего зала. Я отвернулась от пар, медленно прошла несколько шагов вглубь полутёмного коридора между колоннами и остановилась у самой высокой, массивной мраморной опоры. Опёрлась о её прохладную, слегка шероховатую поверхность плечом, кутаясь в свою шерстяную кофту.
Синий луч зеркального шара плавно скользил по моему профилю, по обнажённой ключице и рассыпавшимся по спине густым волосам. За окнами ДК спала заснеженная, лютая казанская ночь, под ногами тихо поддрагивал паркет, а в колоннах Бутусов продолжал выворачивать душу наизнанку.
Я опустила глаза на свои сапоги, глубоко и тяжело вздохнув. В голове путались мысли. Я вспомнила его зелёные глаза, вспомнила его сбитые костяшки, вспомнила, как сильно скучала по нему за эти два дня проклятого молчания. И за то, что он сейчас вот так просто испарился, мне хотелось и разрыдаться, и всадить ему кулаком в глаз.
И в этот самый момент, когда мелодия в зале набрала свою самую высокую, звенящую, трагическую силу, над залом раздался оглушительный, сокрушительный припев:
«Я ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ!Я ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ!..»
И прямо в эту секунду, сквозь грохот колонок и пение Бутусова, совсем близко — буквально у самого моего правого уха — раздался низкий, сдавленный, прокуренный, до боли знакомый бархатный бас. горячие дыхание, пахнущее морозным ветром и крепким табачным дымом, обожгло кожу моей шеи у самого виска.
т: Суворова..я хочу быть с тобой.., — тихо, искренне, с невероятной затаённой дрожью зашептали мне на ухо.
Моё сердце мгновенно сорвалось с места, сделав сумасшедший, ослепительный кувырок и заскочив куда-то в самое горло. По коже от шеи до самых кончиков пальцев пролилась сумасшедшая волна крупных медовых мурашек.
Я резко развернулась.Прямо передо мной — буквально в двух сантиметрах — стоял Валера.
Он не ушёл. Oн стоял за моей спиной всё это время, прячась в густой тени за колонной.В сине-фиолетовом сиянии прожекторов его зелёные глаза горели таким нереальным, чистым, обнаженным светом, какого я не видела у него никогда на этих жестких улицах. В них больше не было ни капли привычного пацанского хамоватого прищура, не было желания раздавать команды или строить из себя нерушимого старшего. Передо мной стоял Валера — парень, который только что сбросил с себя абсолютно всю свою уличную броню.
Из колонок над нашими головами снова с силой ударил припев, заполняя всё пространство залы:
«Я ТАК ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ!Я ТАК ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ!..»
Валера не спустил с меня глаз. Oн сделал полшага ко мне вплотную, перекрывая собой весь остальной зал, наклонился чуть ниже и прямо в мои губы снова тихо, с надрывом повторил:
т: Я так хочу быть с тобой...
У меня перехватило дыхание. Губы разомкнулись, я хотела что-то сказать — высказать ему всё про два дня тишины, про его молчанку, про его злые взгляды за столом, — но не успела вымолвить ни единого звука.
Валера опередил меня. Oн поднял свою широкую, горячую ладонь, осторожно, почти невесомо касаясь пальцами моей щеки, и продолжить — ровно, честно, выдыхая слова мне прямо в лицо:
т: прости меня, кис...Я мудак. Я запутался в своих загонах, наломал дров, заставил тебя переживать... Но я очень хочу быть с тобой. Слышишь? Очень.
Эти слова — сухие, простые, произнесённые им без капли пафоса, с той самой настоящей, мужской искренностью, за которой стояли все его поступки, — ударили в меня с такой силой, что вся моя оставшаяся обида, вся девичья гордость и строптивость рассыпались в пыль за одну секунду.
Валера медленно, спрашивая разрешения каждым микроскопическим движением, опустил свою руку ниже, развернул ладонь со сбитыми в уличных драках костяшками и вытянул её ко мне — открыто и безоговорочно.
т:Станцуешь со мной,Аль?—тихо прошептал он.
Я посмотрела на его пальцы, посмотрела в его зеленые глаза, в которых стояла только глубокая любовь и боязнь услышать отказ, и, не колеблясь ни доли секунды, вложила свою тонкую, горячую кисть в его руку.
Едва мои пальцы касались его ладони, Валера судорожно, глубоко выдохнул — словно с его широких плеч в этот миг рухнула огромная свинцовая плита, давившая на него все эти дни.
Oн сделал шаг вплотную ко мне. Сделал это невероятно бережно и осторожно, подстраиваясь под моё движение и внимательно следя за тем, чтобы я случайно не оступилась на своё заживающее колено. Его вторая широкая ладонь легка на мою талию — плотно, уверенно, но без малейшего нажима. Я свободно и естественно положила свои руки на его широкие плечи, ощущая под пальцами плотную, чуть шершавую шерсть его свитера и чувствуя, как от него исходит волна чистого, плотного мужского тепла.
Мы вышли из тени колонны на самый середину танцпола.
Это был не просто медленный танец — это было настоящее волшебство. В сине-фиолетовом сиянии зеркального шара весь огромный зал дк, все сотни людей, весь грохот и суета превратились в далёкий, абсолютно неважный фон. Существовали только мы вдвоём.
Музыка «Наутилуса» разворачивалась во всю свою трагическую, прекрасную мощь, а мы плавно двигались в её такт.
Валера танцевал удивительно мягко. Oн притянул меня к себе так близко, что между нами не осталось даже сантиметра расстояния. Я слышала, как часто, ровно и мощно стучит его сердце под свитером, а его подбородок опустился на мои густые волосы.
Мы двигались медленно, словно плыли по синей звездной воде. Синие зайчики прожекторов скользили по его растрепанным кудрям, по моей кремовой кофте, по плотной ткани моих джинсов. Каждое его движение было наполнено такой затаённой, гигантской силой и одновременно невероятной трепетностью, что у меня кружилась голова.
Я слегка отстранила голову, поднимая глаза на его лицо. Валера смотрел на меня сверху вниз. Oн не отрывал своего зеленого взгляда от моих глаз, и в этом взгляде было столько благодарности за то, что я поверила ему, что у меня перехватывало дыхание.
Вокруг нас кружились другие пары.
Я боковым зрением видела, как Вова, танцующий с Наташей у соседней колонны, слегка повернул голову в нашу сторону.
Я видела, как Марат, кружащий Айгуль, ткнул подругу локтем в бок, показывая на нас, и мой близнец победно, во весь рот заулыбался, радуясь за нас.
Я видела Зиму, который стоял у стены со своей партнершей Алиной. Вахит перехватил мой взгляд, подмигнул мне своей доброй хитринкой и тихонько качнул головой, словно говоря: «Ну вот видите, принцесса, всё так, как я и сказал».
Но Валере было абсолютно всё равно, кто на нас смотрит. На этих жестких улицах, где пацанские законы строго запрещали открыто показывать свои чувства, Турбо открыто обнимал меня за талию прямо в центре зала. Для него в эту минуту существовала только я.
т: Аля... — тихо, сорванным басом прошептал он мне в самые губы, когда песня начала приближаться к своему финалу. — Спасибо тебе.
а: За что, кучерявый? — тихо, с нежной улыбкой спросила я, чуть сильнее сжимая пальцы на его плече.
т: За то, что дала шанс, — ответил он, и его пальцы на моей талии сжались крепче, притягивая меня к себе ещё ближе. — Я никому тебя не отдам. Никогда.
Песня Вячеслава Бутусова подходила к своему завершению. Последние, глубокие, задушевные аккорды синтезатора плавно угасали в колонках. Голос певца сходил на сокровенный, тихий шёпот:
«И я буду с тобой...
И я буду с тобой...»
Мелодия смолкла. Зал на пару секунд погрузился в звенящую, абсолютную тишину, прежде чем раздались первые громкие аплодисменты.
Но мы с Валерой не разомкнули рук. Мы так и замерли в самом центре танцпола, под медленно докручивающимся зеркальным шаром, в синеватом полумраке залы.
Я подняла на него голову.
Валера смотрел на меня. В его зелёных глазах отражались последние синие искры софитов. Oн смотрел на моё раскрасневшееся лицо, на мои припухшие губы, на выбившуюся прядь волос.
И в этот момент — на глазах у всего ДК, на глазах у пацанов, на глазах у моих братьев, друзей и подруг — Валера медленно, невероятно бережно поднял свою большую руку. Oн аккуратно приподнял мой подбородок пальцами и наклонился ко мне.
Его губы — сухие, горячие, пахнущие морозом и сигаретами — с нежной, чистой, непередаваемой силой накрыли мои губы.
Это был невероятно трепетный, короткий, но бесконечно глубокий поцелуй. В нём не было пацанского давления, не было показного пафоса. Это было чистое, святое обещание беречь меня, быть рядом и никогда больше не отпускать мою руку.
Когда Валера медленно отстранился, его зелёные eyes горели совсем близко. Oн провел большим пальцем по моей щеке, тихо, открыто улыбнулся мне — той самой редкой, невероятно красивой улыбкой, которую дарил только мне, — и еще крепче прижал меня к своей груди.
За высокими заиндевевшими витражами ДК синел ранний казанский рассвет первого января тысяча девятьсот девяностого года.
Впереди нас ждала новая зима, новые уличные заботы, сборы и взрослая жизнь. Но прямо сейчас, под синими звёздами залы, я знала точно: Мы нашли друг друга как равные. И этот Новый год был только нашим началом.
___________________________________
1832 слов