Суворова,я не вывожу тебя.

Зал ДК казался огромным, кипящим морем, где от оглушительного гула человеческих голосов, притопывания сотен тяжелых сапог и непрерывного, гулкого баса из древних эстрадных колонок возле сцены стёкла в высоких оконных рамах дрожали мелкой дрожью. Высокий гипсовый потолок, затянутый старой советской побелкой, полностью тонул в плотных клубах сизого, накуренного дыма. Под самым куполом медленно и величественно вращался самодельный зеркальный шар — его гранёные стёкла ловили хищные алые, синие, фиолетовые и изумрудные лучи софитов, рассыпая по тёмным стенам, заиндевевшим витражам и сотням танцующих людей тысячи стремительных, бегающих цветных зайчиков.
Время перевалило за два часа ночи. В зале царил тот особенный, неописуемый предновогодний разгул, когда усталость, мороз и стеснение окончательно сгорели, а на смену им пришёл чистый, бесшабашный, горячий уличный азарт. В воздухе стоял густой, сладковатый и ни с чем не сравнимый замес ароматов: раскалённое дерево паркета, пролитый на пол лимонад, сырость от таявшего на обуви снега, крепкий табачный дым, приносимый сквозняком из коридоров, и резкие девичьи духи — рижская «Кассондра» и дефицитные «Быть может».
Вдруг музыка на сцене резко изменилась. Из колонок с сочным, объёмным треском вырвались задорные, мощные духовые аккорды и упругий ритм знаменитой песни.
Зал буквально взорвался единым, огромным восторженным криком. Толпа засвистела, затопала, закружилась с новой силой.
Особенно дикий, настоящий уличный угар начался в кругу «Универсама», образовавшемся у левой стены возле высоких мраморных колонн. Песня «Богатырская наша сила» для пацанов была не просто эстрадным шлягером — в её мощном мотиве они считывали что-то своё, глубокое, пацанское, мужественное.
Пацаны танцевали с той характерной размашистостью, в которой смешались ребяческая дурашливость, скрытая сила и безудержный азарт. В центр круга под оглушительный хохот выскочили Миша и Марат. Они принялись изображать сказочных богатырей: шутливо сходились грудь в грудь, «мерились силой», приседали вприсядку, выбрасывая ноги , и лихо закручивали друг друга за рукава. За ними выскочил Зима, который под пение из колонок шутливо подхватил Ералаша под мышки и крутанул его на месте так, что у того чуть не слетели кроссовки. Все вокруг хлопали в ладоши, свистели, подначивали друг друга и наперебой выкрикивали шутки.
И прямо посреди этого веселья был Валера.
Турбо двигался в центре круга с той особой, наглой дворовой вальяжностью, которая была присуща только ему. На нём был тёмно-синий шерстяной свитер с высоким воротником, подчёркивавший широкие плечи, и тёмные брюки. Он легко подбивал носком ритм, стряхивал невидимую пыль с рукавов и задорно кричал слова песни вместе со всеми.
Но его взгляд... Его зелёные глаза не отрывались от меня ни на секунду. опять.
За эти три минуты, пока гремела «Богатырская сила», Валера казался абсолютно взвинченным, почти диким. В нём бушевала какая-то бешенная, неконтролируемая энергия. Каждый раз, когда я поворачивалась к нему спиной, я физически ощущала его тяжелый, жгучий взгляд. А когда я смеялась с Айгуль, его скулы сжимались до белизны. Он явно ждал, что я сломаюсь.
Я танцевала, отдавая песне все силы. я двигалась легко, открыто, наслаждаясь этой музыкой. Но внутри меня всё равно копилась усталость — шум, душный воздух, бесконечная актерская игра и это давящее, невидимое противостояние с Валерой выпили из меня все соки. А главное — всё ещё отзывался в груди тот короткий, но невероятно глубокий разговор на морозном крыльце с Вахитом, когда Зима дал мне понять, что за моей спиной всегда стоят мои братья и друзья.
Когда песня наконец затихла, сменившись очередным ритмичным заграничным треком, а время на больших настенных часах над сценой стало стремительно приближаться к трём часам ночи, я почувствовала, что мне остро необходима пауза. В заплеванном и накуренном зале стало нечем дышать. Щёки горели от жара, под кремовой шерстяной кофтой кожа стала влажной, а в голове от непрерывного баса тихонько застучали молоточки.
а: Девчонки, я вниз сбегаю, — тихо прошептала я Наташе и Айгуль, наклонившись к их ушам. — Нос припудрю и вернусь.
ай: Пойти с тобой? — заботливо спросила Айгуль.
а: Не, гуль, отдыхай, танцуй с Маратом! Я быстро, туда и обратно!
Я аккуратно выскользнула из танцевального круга, миновала толкающихся людей и вышла из гудящего зала. Стоило ступить на широкую мраморную лестницу, ведущую на первый этаж, как оглушительный грохот колонок моментально отступил, превратившись в глухой, сиплый, выбивающий паркет гул. С каждым шагом вниз по ступеням воздух становился всё прохладнее и чище. Снизу, от массивных входных дверей ДК, тянуло приятным, ледяным уличным сквозняком.
коридор первого этажа около трёх часов ночи казалось почти вымершим. Гардеробщики у своего окошка дремали на деревянных табуретах, у входных дверей тихо шептались двое дружинников с красными повязками на рукавах, а вдоль стен стояли пустые кожаные диванчики.
В самом углу , возле закрытых дверей, висели огромные ростовые зеркала в деревянных резных рамах.
Я подошла к зеркалу.
Из отражения на меня смотрела раскрасневшаяся, взъерошенная девушка с горящими глазами. Кремовая кофта с широким вырезом чуть сползла на одно плечо, обнажив белую кожу и ключицу, густые волосы рассыпались по спине.
я достала из сумочки маленькую перламутровую помаду, подкрасила губы, расчесала густые волосы и глубоко выдохнула.
За окнами царила густая, синяя казанская ночь. Мороз за стеклом давил за тридцать градусов, редкие фонари выхватывали из темноты крупные, падающие снежинки. На душе было странно: с одной стороны — лёгкость от музыки и присутствия близких, с другой — тупая, ноющая тоска от нашего разлада с Валерой и от всего того уличного хаоса, который окружил нас в эти праздничные дни.
Вдруг на мраморных ступенях лестницы раздались тяжелые, уверенные, медленные шаги. Скрипнула кожаная подошва.
Я подняла глаза на зеркало.
По лестнице спокойно, засунув руки в карманы своих штанов, спускался Вова.
Володя не спешил. Он сошёл с последних ступеней, миновал полутёмный коридор и остановился в двух шагах от меня, облокотившись широким плечом о деревянную раму большого зеркала.
В зеркале наше отражение смотрелось удивительно гармонично: высокий, подтянутый, прошедший через афганский ад и уличные войны старший брат и я — его младшая сестра, которую он всегда пытался укрыть от любого уличного ветра.
Я повернулась к нему, слегка опираясь спиной о край зеркала.
а: Что случилось, Вов? — тихо спросила я.
Вова молчал секунду. Его серые, умные глаза медленно прошли по моему лицу, зафиксировались на припухших губах, на обнажённом плече, а потом он тихо, с легким вздохом ответил:
во: У тебя хочу спросить, что происходит?
Я слегка пожала плечами, стараясь сохранить самое независимое и спокойное выражение лица:
а: Ничего.
Вова качнул головой. Он вытащил одну руку из кармана, провёл широкой ладонью по своим усам, а потом шагнул чуть ближе. Его голос прозвучал очень тихо, глухо, но в нём было столько настоящей, нескрываемой тревоги, что у меня внутри всё сжалось:
во: Аль... Турбо какой-то бешеный, Зима тебя куда-то уводит. У тебя точно всё хорошо? Я просто волнуюсь.
Эти слова — простые, искренние, произнесённые с той глубокой, защитнической интонацией, какую умел выдыхать только Володя— пробили мою железобетонную броню в одну секунду.
Я стояла, сжимая в руке край кофты, и смотрела на брата. В тишине полутёмного коридора, где из-за закрытых дверей второго этажа доносился лишь глухой, далекий гул басов, между нами не осталось ни капли праздничной игры.
а: Вов... — тихо прошептала я, чувствуя, как в горле встаёт жгучий, болезненный ком. — Честно... Я просто устала от этого всего. От молчанки этой с Турбо..от того, что на улице вечно всё на грани...
Вова молча сделал еще шаг ко мне.
Он не стал читать нотации, не стал включать грозного лидера «Универсама». он просто стал братом. вытащив вторую руку из кармана штанов, шагнул вплотную и своей большой, сильной, мозолистой ладонью бережно обнял меня за плечи, притягивая к себе.
Я с готовностью уткнулась лицом в жесткую ткань его дублёнки, пахнущую морозным ветром, табачным дымом и родным, домашним теплом.
во: Алиш... — очень тихо, прямо мне в волосы проговорил Вова, и его голос чуть заметно дрогнул. — Ты думаешь, я ничего не вижу? Я же вижу, как тебя трясёт последние дни. Я на Афгане пацанов терял, я смерти в глаза смотрел, но за вас с Мараткой у меня душа болит так, что зубы сводит. Я себя виноватым чувствую за то, что притащил эту уличную грязь, эти сборы и тёрки близко к нашему дому. Что ты вместо того, чтобы просто радоваться и в школу ходить, вечно в этом напряге живешь. если бы не я, ты бы щас и не переживала из за Турбо.
Я сжала пальцами его свитер, слушая, как ровно и сильно стучит его сердце.
а: Ты не виноват, Вов... Прекрати, — прошептала я сквозь слезы. — Ты лучший брат на свете. Вы с Маратом — всё, что у меня есть.
во: Я стараюсь, Алюха, — твердо, наотрез проговорил Вова, чуть отстраняя меня за плечи и глядя прямо в глаза своими серыми, наполненными глубоким теплом глазами. — Я старший. Я за вас с Мараткой перед матерью и отцом головой отвечаю. И перед сам собой. А тут ещё Валера...
Вова тяжело выдохнул через сжатые зубы, провёл ладонью по лицу и заглянул мне в самую душу.
во: Валера мой близкий. Мы с ним на коробке с малолетства, он за меня в любую драку насмерть пойдет, и я за него тоже. Но я вижу, как он на тебя смотрит. И вижу, как он из-за своих уличных загонов глупости делает. Понимаешь, Аль, он уличный до мозга костей. Он дурак, который любить толком не умеет, а знает только, как защищать, злиться да зубами грызть. Включил своего «старшего», думал, если дистанцию держит — то и тебя убережет от лишних слухов, и перед пацанами слабину не покажет. Глупость это всё. Но если он хоть раз заставит тебя плакать или попытается на тебя надавить... Ты только скажи мне. Поняла?
Я посмотрела на старшего брата. В его взгляде пробивалась такая сокрушительная, нерушимая братская любовь и готовность защитить меня абсолютно от любого человека на этом свете — будь то пацаны с чужих районов, менты или сам Турбо, — что слезы сами собой выкатились из глаз.
а: Поняла, Володь... — выдохнула я, вытирая щеку ладонью. — Но ты за меня не переживай. Правда. Я не слабая. С Вахитом мы просто на крыльцо выходили, воздухом подышать. Зима... он меня понял. Он просто поддержал меня, сказал, что я никогда не останусь одна. И что вы с Маратом у меня есть. А с Валерой... мы сами разберемся. Я не дам ему собой командовать или на шею садиться.
Вова посмотрел на меня — долгим, глубоким, невероятно тёплым взглядом. На его суровом лице впервые за весь этот тяжелый разговор расплылась редкая, мягкая, по-настоящему родная улыбка. Он наклонился, бережно поцеловал меня прямо в макушку, в мои густые волосы, и тихонько взъерошил их своей широкой ладонью:
во: Ты у нас умница ,Аля. В маму пошла. Нас с Маратом построила, и Валерку построишь, если надо будет...—он замолчал, но затем продолжил— я в ваши дела не лезу, ты взрослая , умная девчонка , сама разберёшься. но главное — помни: мы с Мараткой всегда за твоей спиной. Что бы ни произошло.
а: Помню, Вов, — улыбнулась я сквозь остатки слез, поправляя кофту на плече. — Всегда помню.
Вова подмигнул мне в зеркале.
во; Ну что, пошли наверх? А то там Маратка с Ералашем без нашего присмотра всю аппаратуру у диджея переломают.
а: Пошли, — ответила я, ощущая, как внутри разливается огромная, чистая, нерушимая сила.
Мы начали медленно подниматься по широкой мраморной лестнице обратно на второй этаж. Вова шёл чуть впереди, уверенно держась за перила, а я шла следом, легко переступая через ступени. Моё колено под бандажом работало отлично, в теле появилась удивительная лёгкость, а внутри больше не было ни капли той злой, отчаянной обиды, которая разрывала сердце весь вечер. разговор с Вахитом мне помог, а с братом тем более. до этого момента я всегда думала что Вова будет злится если я начну в открытую обсуждать парня который мне не безразличен, но оказалось совсем не так.   за что я ему очень благодарна.
На самом верху лестничного пролёта, прямо у открытых дверей гудящего танцевального зала, стояла вся наша компания.
Едва мы с Вовой ступили на верхнюю площадку, Валера мгновенно развернулся.
Его зелёные eyes сходу наткнулись на нас. Он оглядел меня — раскрасневшуюся, спокойную, с гордо поднятой головой и светящимися глазами, — а затем перевёл взгляд на Вову, который шёл рядом со мной, по-братски обнимая за плечи. в этот самый момент грохотавшая до этого дискотечная музыка внезапно, словно обрываясь на полуслове, затихла.
Зал на секунду погрузился в плотное, удивительное затишье. Яркие алые и зелёные софиты над сценой разом гасли, и помещение затопило густой, интимной, сине-фиолетовой полутьмой. Лишь высоко под гипсовым потолком продолжал медленно и величественно вращаться зеркальный шар, рассыпая по тёмным стенам, заиндевевшим витражам и замершим фигурам людей тысячи синих, похожих на далёкие звёзды, бликов.
Из мощных эстрадных колонок возле сцены вырвался тяжелый, плотный, ни с чем не сравнимый синтезаторный проигрыш. А через мгновение над затихшим дк , пробирая до самых костей, пролился низкий, надрывный голос Вячеслава Бутусова:
«Я пытался уйти от любви,

я брал острую бритву...

и правил себя

я укрылся в подвале, я резал...»

Это была легендарная «Я хочу быть с тобой» группы «Наутилус Помпилиус».
___________________________________
2050 слов💕 как вам?