Суворова,я не вывожу тебя.

Зал дома культуры казался огромным, раскалённым ульем, где от гула человеческих голосов, топанья сотен сапог и плотного, вибрирующего баса, вырывавшегося из древних колонок возле сцены, в ушах стоял непрерывный звон. Деревянный паркет под ногами слегка поддрагивал. Высокие плафоны под гипсовым потолком, залепленным старой побелкой, едва заметно дрожали, а под самым куполом медленно и торжественно вращался самодельный зеркальный шар. Его грани ловят лучи цветных прожекторов и рассыпали по тёмным стенам, окнам и танцующим людям тысячи бегающих синих, фиолетовых и бордовых зайчиков.
В зале стоял тот особый, непередаваемый дух советской новогодней дискотеки. Пахло разогретым паркетом, сырым снегом с курток, терпким табаком, который пацаны тайком курили в туалетах и коридорах, и сладостным, недорогим девичьим парфюмом — рижской «Дзинтарс» и концентрированной душной «Кассондрой».
Круг «Универсама», образовавшийся у левой стены возле высоких мраморных колонн, гремел на весь ДК.
Пацаны танцевали с той характерной уличной размашистостью, в которой смешались пацанская удаль, скрытая угроза и сдержанный юмор. В центре круга сменяли друг друга ребята из всех составов. Только что Миша выдавал совершенно немыслимые, нелепые кренделя, копируя движения зарубежных брейкеров с зажёванных видеокассет, отчего весь круг взрывался хохотом и одобрительным свистом.
Володя стоял на самом краю этого круга, положив руку на плечо Наташи. Мой старший брат смотрел на пацанов, на Наташу, на нас с Маратом и Айгуль, и было видно, как сильно он дорожит этими короткими часами, когда уличные тёрки, страх за будущее и тяжелые воспоминания можно было словно снять с себя и повесить в гардеробе вместе с дублёнкой.
А рядом с ним прямо сейчас танцевал Валера.
Он двигался нагло, стой ленивой, абсолютной дворовой вальяжностью человека, который чувствует себя хозяином на любой территории. На нём был тёмно-синий вязаный свитер с высоким воротником, подчёркивавший широкие плечи, и тёмные брюки. Валера перебрасывался краткими репликами с Маратом, о чём-то хохотал с пацанами и выглядел абсолютно невозмутимым.
Глядя на него, нельзя было даже помыслить, что ещё полчаса назад этот человек стоял у дверей зала в нашей квартире с каменным, свинцовым лицом. Что он выжигал во мне дыру своим тяжелым, собственническим взглядом, что он молча провоцировал меня весь вечер, что он не сводил с меня зелёных глаз, пока я танцевала медляк с Маратом. Он выглядел так, будто между нами вообще никогда ничего не было. Будто не было той морозной ночи, когда он приносил меня домой на руках, не было того поцелуя в лоб в прихожей, не было двух дней его проклятого молчания.
Меня это бесило. Внутри, прямо под ребрами, закипала сухая, горячая, отчаянная обида.
Я упрямо сжала челюсти, высоко подняла подбородок и с удвоенной силой включилась в танец вместе с девчонками. Мы с Наташей и Айгуль смеялись, притопывали в такт гремящим басам и во весь голос подпевали несущемуся из колонок «Миражу». Я делала всё, чтобы показать: мне легко, мне невероятно весело, я абсолютно свободна, а существование Турбо волнует меня не больше, чем вчерашний снег за окном.
Мой смех звучал звонко и раскатисто. Но только я одна знала, чего мне стоила эта идеальная игра. Внутри всё было натянуто до предела — как тонкая струна на гитаре, готовая лопнуть и больно отдать по пальцам от самого легкого прикосновения.
Вдруг из общего шума, сквозь гремящую музыку и свист пацанов, прямо над моим ухом раздался спокойный, низкий, смутно знакомый голос:
з: Принцесс, отойдём? Разговор есть.
Я слегка вздрогнула и повернула голову.
Напротив меня стоял Зима. он просто устроился чуть сбоку у колонны, засунув руки в карманы спортивных штанов. На его чуть раскрасневшемся от тепла лице застыла та самая особенная, умная, чуть печальная и бесконечно теплая хитринка, которая всегда появлялась в его глазах, когда он видел людей насквозь и понимал гораздо больше, чем остальные.
Я бросила быстрый взгляд на Наташу и Айгуль. Девчонки всё поняли без слов.Я перевела взгляд на друга:
а: Пойдём, Вахит.
Мы бесшумно выскочили из танцевального круга. Когда мы проходили мимо пацанов, я боковым периферийным зрением уловила, как Валера в центре круга на секунду замер на месте. Его зелёные глаза мгновенно скользнули по моей спине, перескочили на Зиму, и жесткие желваки на его скулах натянулись до предела. Но я даже не замедлила шаг, демонстративно гордо проследовав к выходу. я увидела как Маратик дернулся в нашу сторону, на Айгуль быстро схватила его за рукав.
Мы спустились по широкой мраморной лестнице вниз, покидая гудящий танцевальный зал. С каждым шагом вниз по ступеням грохот колонок утихал, превращаясь в глухой, тяжелый гул, отражавшийся от высоких стен фойе первого этажа.
Внизу было прохладно и почти пусто. На полутёмных диванчиках возле гардероба шептались редкие пары, а у входных дверей дежурили двое дружинников с красными повязками на рукавах. После раскалённого, душного воздуха второго этажа здесь дышалось легко и свежо.
Зима без лишних слов подошёл к деревянному окошку гардероба, вытащил из кармана жестяной номерок и протянул его сонному гардеробщику. Через секунду он уже держал в руках свою тяжелую, потертую кожаную куртку на искусственном меху.
Не успела я вымолвить и слова, как Зима развернулся и аккуратно, но с железной естественностью накинул свою огромную куртку мне на плечи.
Она была огромной, тяжелой, закрывала меня едва ли не до самых колен. Куртка хранила его тёплый мужской дух, пахла морозной свежестью, сухой хвоей и крепким табаком. В ней моментально стало надежно, уютом и по-домашнему тепло. Мои обнаженные плечи под кремовой шерстяной кофтой, всё ещё покрытые мурашками от танцевального пота и прохлады которая нахлынула только что, перестали зябнуть.
з: Пошли на воздух, — негромко сказал Зима, увлекая меня к дубовым входным дверям.—Подышим.
Он толкнул плечом тугую створку, и мы вышли на широкое, обледенелое крыльцо Дворца культуры.
На улице царил настоящий казанский мороз — ядрёный, сухой, под тридцать градусов. Но ветра не было вовсе, и после удушливого парника дискотеки этот ледяной воздух обжёг лёгкие сладостной, хрустальной чистотой. Заснеженный город казался погруженным в сказку. Над тёмными крышами пятиэтажек в бездонном синем небе висела огромная, ярко-желтая луна, а в её свете тихо, невесомо кружились редкие, крупные снежинки, блестящие, словно серебряная крошка.
Зима вытащил из кармана примятую пачку сигарет. Достал одну, чиркнул спичку, прикрывая огонек от неосязаемого сквозняка широкой ладонью со сбитыми в уличных драках костяшками, и сделала глубокую, долгую затяжку. Оранжевый огонёк ярко вспыхнул, на мгновение осветив его резкие скулы и добрые глаза.
Затем Зима, немного помедлив, выудил из пачки вторую сигарету и молча протянул её мне.
Я приняла сигарету, поднесла кончик к его огоньку, сделала затяжку и выдохнула густую струю сизого дыма. Дым моментально смешался с густым белым паром от нашего дыхания и улетел вверх, к холодным звёздам.
Несколько минут мы стояли в звенящей, почти мистической тишине. Слышно было только, как за толстыми стенами ДК глухо, ритмично бухают басовые динамики, да под подошвами наших сапог при каждом движении тихо и сочно поскрипывал свежий снег.
Зима аккуратно стряхнул пепел ногтем, повернул ко мне своё раскрасневшееся от мороза лицо и негромко, ровно спросил:
з: Ну, рассказывай, Алиш. Что у вас с Турбо опять случилось?
Я замерла, держа сигарету между пальцев.
Первым порывом было включить привычную девичью защиту: сбыть тему, пошутить, сказать, что всё нормально, что никто ни на кого не обижен и что Турбо мне вообще параллелен. Но я повернула голову, посмотрела на Вахита — и слова застряли в горле.
С Зимой дурака валять было невозможно.
Вахит был одним из самых удивительных пацанов на нашем районе. Для всех он был просто Зима — суровый, надежный старший Универсама, который может и на сборах спросить, и в драке спину прикрыть. Но у нас с ним была своя история. Для меня он стал близким, невероятно родным человеком. Чем-то средним между старшим братом и верным другом, которому можно было доверить то, что никогда не скажешь Вове. Вова сразу бы взвился,включил гиперопеку. Маратик.. ну Маратик это Маратик, мы с ним одногодки, а иногда так хочется что бы кто то старше мог дать совет и подсказать, что делать. А Вахит... Вахит умел слушать. В силу того, что он был старше, видел эту уличную изнанку насквозь и обладал удивительной житейской мудростью, он всегда понимал гораздо больше, по крайней мере меня, он понимал лучше всех.
Я сделала еще одну глубокую затяжку. Горьковатый табачный дым приятной тяжестью осел в груди, подступавшие слёзы разогнались, и меня прорвало.
Я рассказала ему всё.
Я рассказала про то как Валера принёс мне тогда свой плеер, как поцеловал в прихожей, как обнимал на балконе, когда братьев забрали в милицию, как сидел всю ночь у моей кровати в спальне, меняя компрессы на колене, как держивал мою руку и смотрел на меня так, будто я была самым дорогим и хрупким человеком на всём белом свете.
А потом... про то, как он просто исчез.
Про эти два бесконечных, адских дня, за которые от него не было ни слуху, ни духу. Ни сам не пришёл, ни через Вову не спросил, как моё ноющее колено, ни слова не передал через Марата!
Я рассказала Вахиту, как Валера сегодня вечером припёрся к нам домой с пацанами, уселся на угол стола с каменным лицом и снова включил своего неотёсанного уличного «кремня». Как он весь вечер буравил меня взглядом, будто я его купленная собственность, как прижимал этим взглядом к стене, заявился в круг и делает вид, будто ничего не произошло.
а: Всю дорогу до ДК шёл рядом, молчал как деревянный истукан, а в зале глазами выжигал, когда я с Маратом на медляк вышла! — со сдавленной, горячей, долго сдерживаемой обидой выцедила я, вытирая варежкой подтаявший на ресницах снег. — Чего он от меня хочет, Вахит?! Чтоб я за ним бегала?! Чтоб я после двух дней неведения ему на шею бросилась и слёзы счастья лила?! Да пошёл он со своими уличными понятиями и правилами! У меня тоже гордость есть! Я не какая нибудь девочка с панели , чтобы меня то в холод, то в тепло бросать! Не буду я перед ним на вытяжку стоять!
Я замолчала, тяжело и прерывисто дыша. Белый пар из моего рта вырывался густыми облаками. Сигарета в моих пальцах догорела почти до самого фильтра, слегка обжигая кожу.
Зима слушал меня молча. Он не перебил меня ни единым словом, не сделал ни одного движения. Он просто стоял, слегка прислонившись широкой спиной к каменной колонне крыльца, слушал мой сорванный голос и смотрел куда-то вдаль, на синие сугробы у забора.

Когда я закончила, Вахит сделал последнюю затяжку и бросил окурок в пушистый снег. Сигарета с тихим шипением погасла.
Зима тяжело, глубоко выдохнул, провёл широкой ладонью по своему лицу, слегка растирая щеку, и покачал головой:
з: Мдаа, Аля... Ну Валера, конечно, и правда себя как мудак повёл. Тут даже спорить не о чем.
Я удивленно подняла на него глаза.
Честно говоря, где-то в глубине души я ожидала, что Вахит, как настоящий пацан с одной коробки и боевой брат Валеры, сейчас начнет его оправдывать. Начнет говорить про уличные риски, про сборы, про хадишевских, про пацанскую гордость. Но Вахит говорил абсолютно искренне, прямо и честно, без капли лукавства.
з: Он пацан правильный, надежный, за своих до конца гореть будет — ты это и без меня прекрасно знаешь, — продолжил Зима, поворачиваясь ко мне и глядя своими теплыми, умными глазами. — Но в башке у него иногда такой перекос происходит, что хоть святых выноси. Понимаешь, Алиш... Валера привык, что на улице всё просто и понятно: есть свои, есть враги, есть приказ старшего, есть жестокая ответка. А с девчонкой... да ещё с тобой, с сестрой Адидаса... у него соображалка напрочь отключается. Он перепугался за тебя тогда в подвале до смерти. А когда Валера пугается — он не нежничать начинает, он закрывается наглухо и начинает из себя железобетонную броню строить.
Включил своего «старшего», думал, если дистанцию держит — то и тебя от уличной грязи убережет, и перед пацанами слабину не покажет.
Зима хмыкнул и с досадой покачал головой:
з:Глупость, конечно, беспросветная. Не должен он был так себя вести. Заставить девчонку два дня в неизвестности сидеть, жрать себя изнутри, а потом прийти и права качать — это чистой воды мудачество. Ты абсолютно права, что не стала перед ним расстилаться и на шею виснуть. ломать тебя ни у кого на этом районе права нет.
Зима отлепился от колонны и сделал шаг ко мне. Его лицо стало невероятно серьезным — таким суровым, глубоким и одновременно непередаваемо теплым я его видела очень редко.
з: Ты слушай меня внимательно, принцесса, — ровным, чеканным голосом проговорил Зима, глядя мне прямо в eyes. — Возможно, сегодня что-то изменится. Валера пацан хоть и упрямый, как осел, но не слепой. Он видит, что ты от него закрылась наглухо, он сам сейчас внутри себя жрёт и места себе не находит. Может, допрет до его кудрявой головы, что с тобой так нельзя.
Зима сделал короткую паузу, переложил свою тяжелую ладонь мне на плечо поверх своей огромной куртки и чуть сжал:
з: А если не изменится... Если он продолжит из себя хозяина строить или, не дай бог, сделает тебе больно — ты просто знай одно. Ты никогда на этих улицах не будешь одна. В первую очередь рядом с тобой твой брат Вовка — он за тебя любого в порошок сотрет. пусть может перебарщивать с опекой, но это его долг как старшего брата. Рядом Маратка — он хоть и мелкий еще, а за сестру всё что угодно сделает, ты сама видела. Рядом твои подруги и рядом друзья.
Зима чуть прищурился, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, нерушимый, стальной огонь Универсама:
з: И я рядом, Аля. Ты знай: если Валера хоть раз переступит черту, если заставит тебя плакать или попытается силу своей власти показать — я не постесняюсь и без лишних разговорчиков дам ему прямо в фанеру. Мне похеру, что мы с ним на одной коробке выросли и вместе старшими ходим. Ты мне как младшая сестра, Аличка. А сестер в обиду у нас никто никому не дает. Поняла меня?
У меня от этих его слов — таких простых, сокрушительно искренних, наполненных настоящей мужской и братской защитой — перехватило дыхание. Горло мгновенно сжал жгучий, плотный ком, а на глаза снова навернулись слезы, но на этот раз это были не слезы обиды. Это были слезы глубокого, безграничного счастья и благодарности. В этом жестком, холодном мире казанских улиц конца восьмидесятых, где каждый день приходилось бороться и отстаивать себя, знать, что за твоей спиной с такой уверенностью стоит такой человек — было настоящим бесценным даром.
а: Поняла, Вахит... — тихо, сорванным шепотом ответила я, вытирая угол глаза варежкой. — Спасибо тебе.
Зима мягко, тепло улыбнулся, шагнул вплотную и крепко, по-братски обнял меня прямо поверх своей огромной куртки.
Его объятия были широкими, надежными, пахнущими морозом, табаком и абсолютной безопасностью. Я уткнулась носом в его плечо и тихо, глубоко выдохнула всю ту тяжесть, драму и обиду, которые давили на мое сердце последние два дня.
з: Всё, давай, сырости тут не разводи, макияж или как там его потечёт — с легким, добрым смешком сказал Вахит, осторожно отстраняясь и взъерошив мне волосы —
з: Докуриваем — и в тепло. А то у тебя нос уже как у Деда Мороза, ярко-красный стал.
Я выбросила свой окурок в сугроб. Мы отряхнули сапоги от налипшего пушистого снега и повернули к тяжелым дубовым дверям ДК.
Когда мы переступили порог, горячий, накуренный воздух Дом Культуры снова накрыл нас с головой. Басы гремели на весь первый этаж, из гардероба доносился смех, а с балкона второго этажа сыпались разноцветные блики зеркального шара.
Зима заставил меня дойти до диванчика у гардероба, забрал свою куртку, ровно расправил воротник моего пальто и подмигнул:
з: Ну че, принцесс, нога нормально?
а: все хорошо — ответила я, выпрямляя спину и слегка улыбаясь.
Внутри меня больше не было той злой, истеричной обиды, которая разрывала сердце еще час назад. Разговор с Вахитом словно вернул мне прочную, железобетонную землю под ноги. Я точно знала, кто я. Я знала, что за моей спиной стоят мои братья и настоящие, верные друзья. И никакие молчанки, угрюмые взгляды или уличные понты Турбо больше не могли выбить меня из колеи.
Мы поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж и вошли в гудящий танцевальный зал.
В этот момент из колонок как раз загремел бодрый, бешеный ритм «Ласкового мая» — «И снова седая ночь...». Народ на танцполе буквально сошел с ума, все прыгали, подпевали во весь голос и хлопали над головой.
Круг Универсама у стены всё так же стоял в полном составе.
Валера Турбо стоял на краю круга.
Едва мы с Зимой переступили порог зала, Валера мгновенно развернулся. Его зелёные глаза сходу наткнулись на нас. Он оглядел меня — раскрасневшуюся с мороза, спокойную, с гордо поднятой головой, — а затем его взгляд перескочил на Вахита, который шел рядом со мной, по-хозяйски и защитнически положив руку мне на плечо.
На лице Турбо промелькнула целая гамма чувств: сумасшедшее удивление, дикая, глухая, ревнивая ярость и понимание того, что мы только что выходили на улицу вдвоем. На его скулах с новой силой заходили тяжелые желваки, а губы сжались в узкую бледную линию. Он понял, что я не просто не бегаю за ним — я спокойно живу своей жизнью, и у меня есть те, кто встанет за меня горой.
Я встретилась с Валерой взглядом. Прямо. Спокойно. Без тени страха, обиды или заигрывания. Посмотрела ему прямо в зелёные глаза, угольком губ едва заметно, торжествующе усмехнулась и, не задержавшись ни на секунду, прошла мимо него прямо к девчонкам.
ай: Аля! Вы где были?! — подскочила ко мне Айгуль, хватая за руку.
а: На воздух выходили, — ответила я, мгновенно вливаясь в танец и подпевая гремящей музыке. — я чуть попозже всё расскажу..
Зима встал в круг рядом с Вовой, тот нахмурился и начала задавать ему какие-то вопросы. я сразу поняла, что он стал переживать. но зима быстро ему всё объяснил и вова кивнул, кинув взгляд на меня. а зима бросил короткий, тяжелый, значащий взгляд на Валеру, слегка прищурился и хлопнул его по широкому плечу, словно давая ему понять: «Думай, братуха. Думай быстрей, а то опоздаешь навсегда».
Праздник продолжался. Музыка гремела, софиты резали полумрак, мы танцевали и хохотали с девчонками до упаду, а Валера стоял на краю круга, не сводя с меня своего пылающего, тяжелого, уже совсем другого взгляда. Но теперь эта игра шла только по моим правилам.
___________________________________
2883 слов💕 что то Алиша жжёт))