28 глава
(От лица Ареса)
Буквально через десять минут после того, как Элю увезли в реанимацию, в больницу влетели родители и Стефания.
Я сидел на том же пластиковом стуле, глядя в одну точку, когда двери распахнулись и в коридор ворвался вихрь. Стеша была впереди — бледная, с безумными глазами, в каком-то перекошенном пальто, надетом явно второпях.
Увидев меня, она замерла на секунду, а потом рванула вперёд.
Я даже не успел встать.
— Сука! — закричала она, вцепившись мне в куртку и тряся с такой силой, что голова мотылялась. — Я тебя убью! Это из-за тебя она там умирает, козлина! Я придушу тебя своими руками!
Её кулаки молотили меня по груди, по плечам, по лицу. Я не сопротивлялся. Сидел и смотрел в её бешеные, мокрые от слёз глаза и молчал.
Что я мог сказать? Она была права.
Через несколько секунд прибежал запыхавшийся Данте. Он оторвал Стешу от меня, обхватил сзади, прижал к себе.
— Стеш, тихо, тихо, — бормотал он, пытаясь успокоить. — Не надо. Не сейчас.
— Пусти! — она вырывалась, но Данте держал крепко. — Он виноват! Если бы не он...
— Если бы не он, её бы вообще не нашли, — тихо сказал Данте. — Он трое суток не спал, сам лазил по этому лесу, сам её нёс на руках. Прекрати.
Стеша обмякла. Рыдания сотрясали её тело. Данте подхватил её под руку, увёл куда-то в сторону, и через минуту вернулся один.
—Успокоительное в воде дал, — сказал он устало.
Я кивнул. Говорить не хотелось.
— Арес, — Данте сел рядом. — Ты как?
— Нормально.
— Врёшь.
— Знаю.
Мы сидели молча, глядя на красную лампу над дверью реанимации.
---
Сейчас Стефания смотрела на меня волком.
Она сидела через два стула от меня, скрестив руки на груди, и сверлила взглядом, полным ненависти. Рядом с ней устроился Данте — на всякий случай, видимо, чтобы снова не набросилась.
— Если она умрёт, — процедила Стеша, проходя мимо меня к автомату с водой, — ты пойдёшь за ней следом, ублюдок.
Я промолчал.
Мать Эли, Елена, сидела напротив и смотрела в одну точку на стене. Такое же отсутствующее выражение лица было и у меня, наверное. Мы были похожи — два человека, которые ждали приговора.
Если она умрёт, я и сам себя убью.
Сложно жить без любимого человека. Я это знал теперь точно. Потому что любил её. Всем сердцем, всей своей уёбанской душой, которая, оказывается, ещё способна на такие чувства. Я готов был отдать свою жизнь за её — только бы она пришла в себя.
Господи. Если ты есть — сделай так, чтобы она очнулась.
Стефания вернулась с водой, села на место и снова уставилась на меня. Я чувствовал её взгляд кожей.
— Слушай, мудак, — вдруг сказала она. — А ты в курсе, что она тебя любила?
Я поднял голову.
— Что?
— Она мне говорила. Перед этим вашим грёбаным свиданием. Сказала, что хочет тебе признаться. Что любит. — Стеша смотрела с вызовом, но в глазах плескалась боль. — Сука, я бы тебя прибила реально. Но боюсь, она придёт в себя и сама меня прибьёт за то, что я тебя тронула.
Я смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.
— Заткнись, Стеша, — вдруг подала голос Елена. — Ради бога, закрой рот.
Мы все обернулись к ней. Мать Эли сидела всё так же прямо, но в глазах появилась жизнь.
— Мы все любим Элю, — сказала она тихо, но твёрдо. — И все хотим для неё лучшего. Но в нашей жизни невозможно на сто процентов сберечь близкого человека. Ты это знаешь, Стеша. И ты, Арес, знаешь. Поэтому — молча ждём врача.
Мы кивнули. Даже Стефания притихла.
---
Сорок минут тянулись бесконечно.
Я смотрел на часы каждые две минуты. Стрелки ползли черепашьим шагом. В голове проносились тысячи мыслей — о том, что я ей скажу, если она очнётся, о том, что буду делать, если нет, о том, как жить дальше с этим грузом.
Наконец дверь реанимации открылась.
Вышел Михаил Иванович, снимая маску. Лицо усталое, но спокойное.
— Жить будет, — сказал он. — Слаба, но жить будет. Часа через два придёт в себя. Пока можно родственникам и мужу, но не надолго. Арес, привези её вещи.
Я выдохнул. Кажется, впервые за трое суток.
— Спасибо, — прохрипел я.
Он кивнул и ушёл.
Первыми к Эле пошли Елена и Сергей. Отец Эли, который всё это время молча сидел в углу, поднялся и, не глядя на меня, последовал за женой.
Я остался ждать.
Минут через десять они вышли. Елена еле держалась на ногах, но, проходя мимо, остановилась и положила руку мне на плечо.
— Сынок, — сказала она тихо. — Не вини себя. Она проснётся. А если узнает, что ты себя терзаешь — ей станет только хуже.
Я кивнул, сглатывая ком в горле.
— Спасибо, — выдавил я.
Она улыбнулась сквозь слёзы и ушла, держась за руку Сергея.
Теперь моя очередь.
Я вошёл в палату.
Она лежала на кровати — бледная, осунувшаяся, с капельницей в руке. Вокруг пищали приборы, мерно капало лекарство. Но она дышала. Сама. Живая.
Я подошёл, сел на стул рядом, взял её руку в свою. Холодная. Но живая.
— Эля, — прошептал я, наклоняясь к самому уху. — Солнце моё. Прости меня. Прости, что не сказал самого главного. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю.
Слёзы душили, но я не мог остановиться.
— Прости, что не уберёг. Прости, что позволил этому случиться. Если сможешь — прости. Только живи. Пожалуйста, живи.
Она не отвечала. Лежала неподвижно, с закрытыми глазами.
Я сидел так, держа её за руку, пока не пришла медсестра и не попросила выйти.
— Вещи привезите, — напомнила она. — И сами отдохните. Ей нужен будет сильный муж, когда очнётся.
Я кивнул и вышел.
---
В коридоре наткнулся на Данте и Стешу. Они стояли у окна и о чём-то спорили вполголоса.
— ...нормальная такое говорить человеку?! — шипел Данте. — Он тоже переживал, что потеряет её! Не меньше твоего!
— А что я должна была? — огрызалась Стеша. — Сказать «спасибо, что спас»?
— Не ругайтесь, — сказал я, подходя. — Пожалуйста.
Они обернулись.
— Мне лично всё равно, что она сказала, — продолжил я. — Но думаю, последнее, о чём думала Эля там, в лесу — что не погуляет на вашей свадьбе.
Оба слабо усмехнулись.
Стеша вдруг подалась ко мне, жестом показывая отойти. Мы отошли к автомату с водой.
— Бля, прости меня, Арес, — выпалила она. — Мне не надо было этого дерьма говорить. Я просто... я так испугалась. Она моя лучшая подруга. Я без неё не могу.
— Я знаю, — кивнул я.
— И я знаю, о чём она думала, — Стеша вытерла слёзы. — Последнее, о чём она говорила мне — что хочет тебе признаться. Сказать, что любит. Она после театра хотела. Или жирно намекнуть. А получилась вот такая... канитель.
Мы оба тяжело вздохнули.
— Я приму твои извинения, — сказал я. — Если ты примешь мои.
— За что?
— За то, что не уберёг.
Стеша посмотрела на меня долгим взглядом и кивнула.
— Езжай за вещами, — сказала она. — Мы тут пока покараулим.
---
Дома я был через час с небольшим.
Вошёл в комнату Эли и замер.
Здесь пахло ею — чуть сладковато, красками, чем-то родным. На мольберте стоял недописанный этюд — какие-то цветы, кажется. Везде порядок, чистота, уют.
Я открыл гардеробную и застыл.
На стене, прямо напротив входа, висел он.
Мой портрет.
Тот самый, который она рисовала ночью, когда не могла спать. Только теперь он был другим. Она добавила красного — тонкие, почти незаметные подтёки на фоне, вокруг головы.
Осторожно снял картину со стены. Отнёс в свою спальню. Поставил так, чтобы видеть с кровати. В моей тёмной, мрачной комнате этот портрет смотрелся идеально.
Я собрал сумку с вещами — самое необходимое, что нашёл: халат, ночную рубашку, тапочки, косметичку, телефон с зарядкой. И поехал обратно.
---
В больницу я вернулся в два ночи.
Часы показывали половину третьего, когда я договорился с Михаилом Ивановичем. За отдельную плату Элю перевели в отдельную палату, а мне принесли раскладушку.
Я поставил её рядом с кроватью, лёг и смотрел на спящую жену.
Она дышала ровно. Мониторы пищали спокойно. В палате было тихо и тепло.
— Я здесь, — прошептал я. — Я никуда не уйду.
И сам не заметил, как провалился в сон.
---
(От лица Элеоноры)
Сознание возвращалось медленно.
Сначала я почувствовала, что подо мной что-то мягкое. Не твёрдая земля, не листья, а настоящий матрас. И тепло — мне было тепло. Господи, какое же это счастье — просто быть в тепле.
Потом до меня дошёл больничный запах. Лекарства, антисептик, чистота.
«Я в больнице, — подумала я. — Или уже того...»
Я с трудом разлепила глаза. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался солнечный свет. Неяркий, осенний, но такой родной.
Я начала оглядываться. Палата — обычная, чистая, белая. Рядом с кроватью пикает капельница. А на раскладушке у стены...
Арес.
Он спал. В той же одежде, в которой был в лесу, только без куртки. Небритый, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Рядом.
Я попыталась приподняться — и зашипела от боли во всём теле. Казалось, каждый мускул молил о пощаде.
— Арес, — позвала я хрипло. — Ар... Арии...
Голос прозвучал как карканье старой вороны. Но он услышал.
Он что-то пробурчал во сне, повернулся на другой бок и... замер. А потом резко сел, уставившись на меня.
— Эля!
Он подорвался с раскладушки и в два шага оказался рядом.
— Эля! — его руки схватили мои, сжали до боли. — Ты очнулась! Господи! Тебе что-то принести? Воды? Врача? Позвать кого-то?
Я покачала головой. Слова давались с трудом, но я должна была это сделать.
Я поманила его пальцем. Он наклонился ближе, встревоженно вглядываясь в моё лицо.
— Что? Что случилось?
Я положила ладонь ему на щёку — колючую, небритую, тёплую. И поцеловала.
Сначала он замер. Не отвечал, просто стоял столбом. А потом — будто прорвало. Его руки обхватили меня, прижали к себе, и он ответил.
Я не знаю, сколько это длилось. Несколько секунд или вечность. Когда мы отстранились, оба тяжело дышали и смотрели друг на друга.
— Эля, — сказал он. — Я люблю тебя.
Я заулыбалась. Сквозь боль, сквозь слабость, сквозь слёзы, которые вдруг потекли по щекам.
— Арес, я тоже тебя люблю.
Мы снова поцеловались. Коротко, но так, будто хотели сказать этим поцелуем всё, на что не хватило слов.
— Встречаться не предложу, — усмехнулся он, отстраняясь. — Мы уже женаты.
Я хрипло рассмеялась. И тут же закашлялась.
— Воды, — просипела я.
Он метнулся к тумбочке, налил из кувшина, поднёс к моим губам. Я пила жадно, обжигаясь холодной жидкостью.
— Спасибо, — выдохнула я.
— Не за что.
В палату вошёл врач. Михаил Иванович — я узнала его по рассказам Ареса. Посмотрел на нас, на мои раскрасневшиеся щёки и довольное лицо мужа, и понимающе хмыкнул.
— Ну что ж, голубки, — сказал он, подходя. — Давайте посмотрим нашу пациентку.
Он проверил пульс, давление, посветил в глаза фонариком, задал кучу вопросов. Я отвечала, как могла.
— Минимум неделю в больнице, — резюмировал он. — Полный покой, анализы, наблюдение. Потом посмотрим.
Я вздохнула, но спорить не стала. Сил не было.
Михаил Иванович ушёл. Арес сел на край кровати, взял мою руку.
— Когда станет легче, — сказал он тихо. — Расскажешь, что случилось?
Я кивнула.
— Расскажу. Всё расскажу.
— Отдыхай, — он погладил мои пальцы. — Я рядом.
Я улыбнулась и закрыла глаза. Рука в его руке была тёплой и надёжной. И впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.
Мы улеглись спать. Только уже вместе — я на кровати, он рядом, держа меня за руку, положив голову на край матраса.
И это было лучше всяких слов.