12 глава
(От лица Элеоноры)
Неделя.
Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.
Я никогда не считала время так одержимо, как в эту неделю.
Что ж, спустя семь дней такой жизни я чувствовала себя максимально странно. Словно я в золотой клетке — да, мне никто не запрещал прогуливаться по городу, встречаться с подругой, дышать свежим воздухом. Но я сама понимала: эта идея может плачевно закончиться для меня самой. Арес не просто так отстранил меня от работы. И не просто так его люди круглосуточно дежурили по периметру дома.
Золотая клетка. Красивая, удобная, безопасная.
И совершенно невыносимая.
Я не привыкла быть бесполезной.
Первые два дня я металась по дому, как тигрица в загоне. Переставляла книги, которые и так стояли идеально. Перебирала вещи в шкафу, хотя там был образцовый порядок. Даже пыталась учить испанский — приложение на телефоне, двадцать минут в день. На третий день я бросила. Не хватало дисциплины. Или желания.
А потом я вспомнила.
Рисование.
В моей прошлой жизни — той, которая была до клана, до цифр, до бесконечных отчётов, — я мечтала стать художницей. Мама водила меня в кружок, потом в художественную школу, потом к частному преподавателю. У меня даже была небольшая выставка в шестнадцать лет — местный дом культуры, гордые родители, букет хризантем от бабушки.
А потом умер дед. Отец ушёл в клан с головой. Мама сутками пропадала в больнице. И я, вдруг поняла: искусство не прокормит. Не защитит. Не даст той власти над миром, которую дают деньги и связи.
Я заперла этюдник в дальний угол шкафа и больше не открывала его девять лет.
До этой недели.
Я попросила Марко привезти мои старые принадлежности из дома отца. Он привёз. Всё было на месте — краски чуть подсохли, но оживали от воды; кисти потеряли пару ворсинок, но всё ещё держали мазок; холсты ждали, терпеливые и пустые.
В саду, в самом дальнем углу, где старые яблони сплетали ветви в шатёр, я нашла своё место.
Я рисовала целыми днями.
Сначала просто этюды — яблоки, ветки, облака. Потом — цветы, которые ещё не успела убить осень. Потом — портреты.
Моими натурщиками стали охранники. Марко, Лев и Игорь.
— Блин, Эля, ты так классно рисуешь! — с искренним восхищением проговорил Лев, когда я показала ему готовый портрет. Он получился суровым, как и положено телохранителю, но в уголках глаз я поймала ту мягкость, которая появлялась у Льва, когда он говорил о своей девушке . — Это действительно круто!
— Спасибо, — улыбнулась я, протягивая ему рисунок. — Это тебе.
— Мне? — он растерялся. — Зачем?
— Чтобы ты помнил, что ты не только оружие, Лев. Ты ещё и человек.
Он забрал рисунок с таким благоговением, будто я вручила ему рыцарский орден. И спрятал во внутренний карман куртки — ближе к сердцу.
— Опа! Кто тут у нас опять рисует?
Я узнала этот голос из тысячи. Резко обернулась — и через секунду мы уже визжали и обнимались, как школьницы.
— Стешка! Ты как здесь?!
— А меня твой муж пропустил, — подруга сияла. — Представляешь? Я звоню этому Данте, говорю: хочу к Эле, а он мне: «Сейчас узнаю». Через пять минут перезванивает: «Приезжай, тебя ждут». Я аж упала!
Я рассмеялась, чувствуя, как от сердца отваливается тяжёлый камень.
— Охранники, вон из сада! — скомандовала Стеша. — У нас женские разговоры, вам нельзя.
Марко закатил глаза, но послушно удалился. Лев и Игорь последовали за ним.
— Ну как ты? — Стеша плюхнулась в соседнее кресло, с интересом разглядывая мои художества. — В своей золотой клетке?
— Открываю в себе новые и старые таланты, — вздохнула я. — Делать всё равно нефиг.
— Это круто, — подруга провела пальцем по свежему мазку. — Реально круто. Я и забыла , что ты так умеешь.
— Я тоже , — честно ответила я.
Мы помолчали. Стеша рассматривала этюды, я рассматривала Стешу. Она выглядела уставшей — под глазами тени, волосы собраны в небрежный пучок, на шее — рабочий бейдж, который она забыла снять.
— Ладно, — сказала она наконец, — с искусством понятно. А как там твой благоверный?
Я тяжело выдохнула.
— Ну-у... последний раз видела его позавчера. Он у себя там, в штабе, вопросы решает. А я тут сижу одна.
— Скучаешь?
— Скучаю. И ещё...
Я запнулась. Стеша смотрела внимательно, тем особенным взглядом, который умеют только лучшие подруги — не осуждающим, не любопытным, а просто... принимающим.
— Мать, — сказала она тихо, — может, ты в него влюбилась?
Я нервно рассмеялась.
— Если бы видела его чаще — тогда, наверное, так бы и случилось. А так... — я отмахнулась. — Не знаю я, Стеш. Ничего я не знаю.
Она не стала давить. Вместо этого откинулась в кресле и начала рассказывать:
— А у меня сегодня мужик один чуть отделение не разнёс. Представляешь? Привёл жену рожать, узнал, что будет девочка, и давай орать на всё родильное: «Тест ДНК! Немедленно тест ДНК! Это не моя дочь!»
— Да ладно! — я приподнялась. — И что?
— А то, что его жена — тихая такая, скромная — взяла и ка-а-ак двинет ему сумкой по голове! — Стеша засмеялась. — Прямо при всех. И говорит: «Ты, козёл, три года молил меня о дочери, а теперь тест? Иди ты в задницу со своим тестом!»
Я хохотала до слёз, представляя эту картину.
— И чем кончилось?
— А ничем. Родила она девочку, здоровую, красивую. Он потом приползал с цветами, извинялся. Она его послала. Правильно сделала.
— Правильно, — согласилась я.
Мы проболтали ещё часа три. Стеша рассказывала о пациентах — смешных и трагичных, о том, как однажды чуть не уснула в ординаторской и её накрыло стопкой историй болезней.
Я слушала, смеялась, и пустота внутри потихоньку заполнялась.
Когда Стеша уехала, стало тихо.
Слишком тихо.
Я закурила — в саду можно, здесь я сама себе хозяйка — и вернулась к этюднику. Цветы, которые я рисовала утром, казались теперь блёклыми, безжизненными. Я смешала краски, пытаясь поймать тот оттенок синего, который видела во сне.
Не получалось.
Я так увлеклась, что не заметила его присутствия. Только почувствовала — тот самый, особый, едва уловимый запах древесины и цитруса.
Я резко обернулась.
Арес стоял в трёх шагах от меня. В руках — букет.
Гортензии. Нежно-голубые, почти прозрачные, с чуть подёрнутыми желтизной краями лепестков. Такие хрупкие, что казалось — дунет ветер, и они разлетятся облаком.
Я встала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Долго стоишь? — спросила я. Голос предательски дрогнул.
— С тобой время не считаю, — тихо ответил он.
Я заулыбалась. Как дурочка. Как та самая семнадцатилетняя девочка, которая мечтала о любви и верила в чудеса.
— Ну спасибо за цветы, что ли, — сказала я, забирая букет.
Гортензии пахли тонко, едва уловимо — влажной землёй и первым снегом.
Арес кивнул.
— Сейчас я помою руки и приготовлю ужин, — я уже шла к дому, прижимая цветы к груди. — Что хочешь?
— Не знаю. Что ты хочешь — то и будем.
Я кивнула и включила воду, чтобы скрыть дрожь в пальцах.
Куриное филе, картошка в рукаве, розмарин — я готовила на автомате, чувствуя его взгляд спиной. Он не ушёл в кабинет, не сел в гостиной с телефоном. Он стоял в дверях кухни и смотрел, как я режу, солю, перемешиваю.
— Ты всегда так готовишь? — спросил он.
— Как?
— Сосредоточенно. Будто от этого зависит жизнь.
Я усмехнулась, не оборачиваясь.
— От еды всегда зависит жизнь. Просто не сразу.
Через сорок минут ужин был готов. Я накрыла стол — просто, без церемоний, как для своих. Арес сел напротив.
— Приятного аппетита, — сказала я.
— Спасибо, — ответил он.
Мы ели молча, но молчание было другим — не тяжёлым, не напряжённым. Почти уютным.
— Чем занималась? — спросил он.
— Рисовала. В саду. Охранников своих натурщиками наняла.
— И как?
— Лев оказался фотогеничным. Марко всё время ёрзает. Игорь обижается, что я его с хмурым лицом рисую, а он, видите ли, «в душе романтик».
Арес хмыкнул — почти улыбнулся.
— А на клан? — осторожно спросила я. — Как дела?
— Рабочие моменты, — отрезал он.
Я не стала давить. Знала, что бесполезно.
Мы доедали, когда я вдруг вспомнила.
— Слушай, а ты нарушил наш контракт, — сказала я с самым серьёзным видом, какой только смогла изобразить.
Арес замер. Его стальной взгляд метнулся к моему лицу, пальцы сжали вилку.
— Что? — голос напряжённый, готовый к обороне.
— Свободу забрал, — я с трудом сдерживала смех. — Работу мою. Любовь...
Он выдохнул. Медленно, с облегчением. И вдруг — усмехнулся.
— Не-е, ну если ты так хочешь, то могу завтра же всё организовать. — Он отложил вилку, глядя на меня уже спокойнее. — Но не могу обеспечить стопроцентной безопасности. Ни при каких условиях.
— Арес, — я положила свою руку на его.
Он замер.
— Я не пятилетний ребёнок. Понимаю, что сейчас опасное время. — Я помедлила. — Просто хотела посмотреть на твою реакцию.
Он смотрел на мою руку, лежащую поверх его. Долго. Потом перевёл взгляд на моё лицо.
— Ненормальная, — сказал он тихо.
— Сам такой, — парировала я.
Мы рассмеялись. Почти одновременно, будто прорвало какую-то плотину, которую оба старательно укрепляли.
После ужина он помог мне убрать со стола. Мы двигались синхронно, без лишних слов — я подавала тарелки, он ставил их в посудомойку. Как делали это уже сотню раз.
Внутри теплилась надежда. Маленькая, глупая, отчаянная.
«Останься, — мысленно просила я. — Просто останься сегодня. Не уезжай».
Он не остался.
Перед уходом подошёл, коснулся губами моего виска — коротко, почти невесомо.
— До встречи, — сказал тихо.
— До встречи, — ответила я.
Дверь закрылась.
Я вышла в сад, села в кресло, обхватила плечи руками. Гортензии в вазе на столе казались пришельцами из другой реальности — слишком красивые, слишком хрупкие для этого дома, для этой жизни.
Он пришёл просто поесть? Или чтобы увидеть меня?
Я не знала. И это незнание разрывало на части.
Злость и радость перемешались в груди в ядовитый коктейль. Злость — на то, что он не остался, не сказал главного, снова ушёл в свою тень. Радость — оттого, что пришёл вообще. Что принёс цветы. Что смотрел так, будто я — единственное, что имеет значение.
Я посмотрела на небо. Осенние звёзды дрожали в чёрной воде.
«Завтра поеду к маме, — решила я. — Она точно поможет мне разобраться в этом бардаке».
---
(От лица Ареса)
Неделя была напряжённой.
Война — нет, не война, слава богу. Перемирие, шаткое, как лёд на весенней реке, но всё же перемирие. Я созванивался с главой конкурирующего клана — Волковым, пожилым, уставшим человеком, который, как и я, не хотел лишней крови. Мы говорили о возможном пакте о ненападении. Он слушал, кивал, задавал толковые вопросы.
— Ты не похож на отца, — сказал он под конец разговора.
— Я знаю, — ответил я.
— Это хорошо, — неожиданно добавил он. — Твой отец был хорошим врагом. Но плохим союзником. Слишком любил воевать.
Я промолчал.
Совет клана поддержал моё решение. Старые волки ворчали, но уступали — устали от бесконечных разборок, от потерь, от похорон молодых ребят, которые могли бы жить. Даже Сергей Витальевич, мой главный оппонент, временно затих.
Но проблемы с поставками никуда не делись.
Это было похоже на игру в напёрстки. Только решаешь одну проблему — выныривает две новых. То товар не доставили вовремя. То доставили, но не тот. То нам прислали откровенный брак, и пришлось сутки лихорадочно искать замену, чтобы не сорвать сделку.
Я выматывался.
И каждый вечер, возвращаясь в пустой дом, ловил себя на мысли, что мне не хватает её.
Не просто присутствия. Не просто ужина, приготовленного её руками. Мне не хватало её взгляда — того самого, оценивающего, цепкого, которым она смотрела на меня в первые дни. Мне не хватало её голоса, её смеха, её тихого «спасибо» за нарезанные яблоки.
Я стал приходить домой чаще. Два раза за неделю — смешно, учитывая, что у меня там законная жена, а я ночую в штабе, как холостяк.
Сегодня я сорвался.
Закончил переговоры, отдал распоряжения, посмотрел на часы. 18:43.
«Успею», — подумал я.
— Ты куда? — Данте удивлённо приподнял бровь.
— Домой.
— У тебя там что, пожар?
— Хуже, — ответил я, надевая пиджак. — Жена.
Данте хмыкнул, но комментировать не стал.
По дороге я заметил цветочный магазин. Никогда раньше не обращал на них внимания, а тут вдруг попросил водителя остановиться.
— Что выбираем? — спросил продавец.
— Я не знаю, — честно ответил я. — Просто... красивые.
Он посмотрел на меня с понимающей улыбкой — откуда они все знают? — и достал гортензии.
— Это для особенного случая?
— Нет. Просто так.
Он кивнул и завернул букет в плотную бумагу.
Я приехал. Марко доложил: «Элеонора Сергеевна в саду, рисует. К ней приезжала подруга, Стефания, только что уехала».
Я кивнул и пошёл в сад.
Она сидела ко мне спиной — в странной позе, скрестив ноги на стуле, слегка ссутулившись. Кисть двигалась короткими, точными мазками. Волосы, не собранные в привычный пучок, рассыпались по плечам и спине, ловили закатный свет, переливались медью.
Я остановился.
«Боже, — подумал я. — Какая же ты красивая».
Я мог стоять так вечность. Просто смотреть, как она рисует, как хмурится, смешивая краски, как закусывает губу, когда что-то не получается, как улыбается своим мыслям.
Она повернулась — и заметила меня.
В её глазах мелькнуло удивление, потом радость, потом что-то ещё, чему я не знал названия.
— Долго стоишь? — спросила она.
— С тобой время не считаю, — ответил я.
Это вырвалось само. Я не планировал. Не думал. Просто сказал то, что чувствовал.
Она улыбнулась. Так, будто я подарил ей весь мир.
Я захотел быть нежным. Не уверен, что умею, но с ней — хотел попробовать.
Пока она готовила ужин, я смотрел. Компенсировал все те дни, что не видел её. Запоминал каждое движение — как поправляет выбившуюся прядь тыльной стороной ладони, как прикусывает губу, пробуя соус, как морщит нос, когда пересаливает.
Ужин прошёл легко. Почти естественно.
А потом она сказала про контракт.
Я испугался. Честно — испугался. Думал, сейчас начнёт требовать, давить, обвинять. А она просто... смеялась.
И я рассмеялся вместе с ней.
Когда я уезжал, я снова поцеловал её в висок. Просто захотелось. И в этот раз я не стал перечить этому странному, неуместному желанию.
Будь что будет.
---
В машине я достал телефон. Набрал Данте.
— Проверь, кто ещё из наших был замечен в контактах с Сергеем Витальевичем. Мне нужны имена.
— Уже работаю, — ответил он. — Как там Элеонора Сергеевна?
— Хорошо, — сказал я. — Рисует.
— Рисует, — повторил Данте. — Арес, ты когда-нибудь слышал себя со стороны?
— Нет.
— И не надо, наверное. Ладно, работаю дальше.
Он сбросил вызов.
Я смотрел в окно на ночной город. Где-то там, в тридцати минутах езды, в доме с садом и старыми яблонями, осталась девушка с кистью в руках и гортензиями в вазе.
Моя жена.
«Почти», — поправил я себя.
Но слово «почти» с каждым днём таяло, как утренний туман.