11 глава
(От лица Ареса)
Три дня.
Три дня я почти не видел Элю. Только мельком — она стояла у плиты, когда мы входили; сидела в гостиной с книгой, когда мы уходили; её тарелка на ужин оставалась нетронутой, хотя готовила она для нас.
Я видел, как она злится. Как старается не показывать этого. Как методично, день за днём, выбрасывает в мусорку еду, которую мы не съели.
Но я не мог подойти.
Потому что, если я подойду, мне придётся объяснять. А объяснять — значит признавать, что она стала для меня больше, чем просто «супруга по контракту». Что мысль о её безопасности вытеснила всё остальное. Что я боюсь.
А я не имею права бояться. Я — глава клана. Я — тот, кого боятся другие.
---
На четвёртый день я понял: так больше нельзя.
Я нашёл доказательства. Тот, кто напал на Соколовского, работал Николая Витальевича. А Витальевич, старый лис, имел виды на моё место.
И у него были связи, о которых я даже не подозревал.
Я должен был рассказать Эле. Не всё — ещё рано, — но достаточно, чтобы она поняла: моё решение не было самодурством. Я защищал её.
Я поднялся в её крыло и постучал.
— Эль, я могу войти?
Тишина.
Я толкнул дверь — она была не заперта.
В кабинете горел только ночник. Эля спала в кресле, уронив голову на сложенные руки. На столе лежала раскрытая книга — какой-то детектив, судя по обложке.
Она была бледная. Под глазами — тени. Даже во сне её лицо не расслаблялось — тонкие морщинки застыли между бровей, губы плотно сжаты.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается.
Осторожно, стараясь не разбудить, я взял плед с дивана и укрыл её. Поправил сползшую книгу, заложив страницу закладкой.
Она вздохнула во сне — тихо, почти неслышно. И уголки её губ чуть приподнялись, будто ей снилось что-то хорошее.
Я стоял рядом, боясь дышать.
— Прости, — сказал я шёпотом. — Я всё объясню. Только чуть позже.
Она не услышала.
Я вышел, прикрыв дверь.
В ту ночь свет у нее горел до утра. И я знал — она проснулась сразу после моего ухода.
Но не позвала.
(От лица Элеоноры)
Я проснулась от того, что стало тепло.
Это было странное ощущение — будто кто-то осторожно, стараясь не разбудить, укрыл меня пледом. Я не открывала глаза, но чувствовала его присутствие — тот особый, едва уловимый запах древесины и цитруса, который уже научилась различать среди сотни других.
Арес.
Он двигался бесшумно — у него была эта кошачья грация хищника, привыкшего не издавать лишних звуков. Но я — сова. У меня «сутки сна», как говорит Стеша: я просыпаюсь от любого шороха, от изменения давления в комнате, от того, как чужое дыхание меняет ритм воздуха.
Я слышала, как он поправил книгу. Как замер на секунду, глядя на меня. Как тихо, едва слышно выдохнул.
— Прости, — шепнул он. — Я всё объясню. Только чуть позже.
Я не открыла глаза. Не потому, что не хотела говорить — наоборот, я отчаянно желала, чтобы он остался. Чтобы сел рядом и рассказал всё, без недомолвок.
Но я боялась спугнуть этот момент.
Дверь закрылась.
Я открыла глаза и долго смотрела в потолок, перебирая в памяти каждое его движение, каждое слово.
«Прости».
Он извинился. Арес — человек, который, судя по всему, вообще не умеет извиняться, — сказал это слово. Мне.
Я не знала, что с этим делать.
---
Ночь была бессонной.
Я читала — тот самый детектив, который завалила на колени, когда уснула. Сюжет не шёл, буквы расплывались перед глазами. В голове крутилась одна и та же мысль:
«Мне было бы легче, если бы он накричал».
Мама когда-то сказала: «Самое страшное в браке — не ссоры, а молчание. Пока вы кричите — вы ещё рядом. А когда замолкаете — начинаете расходиться».
Я не хотела расходиться. Я вообще не уверена, что мы когда-либо сходились — в том смысле, в каком это слово имеет для нормальных пар. У нас был контракт. Условия. Взаимовыгодное сотрудничество.
Но почему тогда его «прости» отозвалось где-то под рёбрами тупой, ноющей болью?
Я вышла на балкон. Три часа ночи. В окне напротив — темнота. Арес или спал, или делал вид, что спит.
Я закурила, глядя на его тёмное окно.
«Нужно бросать», — подумала я, затягиваясь. Это было небезопасно. Для голоса, для кожи, для лёгких. Мама-врач убила бы меня, если бы узнала.
Но как отказаться от того, что помогает хотя бы на минуту приглушить этот бесконечный внутренний диалог?
Как отказаться от человека, который стал его центром?
Я не знала ответа. Я вообще ничего не знала в четыре утра, с холодным пеплом на пальцах и странной, незнакомой тоской в груди.
---
В семь я всё равно проснулась.
Организм, привыкший к дисциплине, отказывался верить в «отпуск». Я спустилась на кухню, включила плиту, достала муку, яйца, молоко.
Тесто — это медитация. Я взбивала яйца, венчик мерно стучал о стенки миски, и с каждым движением хаос в голове укладывался в ровные, аккуратные ряды.
Блинчики. Тонкие, кружевные, золотистые. Мамин рецепт.
Я не рассчитывала, что Арес позавтракает. Судя по звукам, которые доносились из его крыла, он собирался в штаб — шаги, короткие телефонные звонки, шум воды в душе. Я готовила скорее для себя, для этого ритуала, который возвращал ощущение контроля над собственной жизнью.
Когда я перевернула последний блин, он спустился.
Я замерла с лопаткой в руке.
На нём была тёмно-серая водолазка — мягкая, облегающая, подчёркивающая ширину плеч и то, как уверенно он держит спину. Тёмные джинсы, простые, без намёка на официоз.
Я привыкла видеть его в костюмах. В этой безупречной броне из дорогой ткани и идеально выглаженных стрелок. А сейчас он выглядел... почти обычным. Почти доступным.
— Доброе утро, — сказал он, не глядя на меня, и направился к кофемашине.
— Доброе.
Я отвернулась к плите, делая вид, что очень занята перекладыванием блинов на тарелку. Сердце билось где-то в горле.
Он сделал себе кофе. Чёрный, без сахара — я уже знала эту его привычку. Противный, на мой вкус, но кто я такая, чтобы судить.
А потом он сел за стол.
Я поставила перед ним тарелку с блинами. Села напротив. Налила себе воды.
Мы завтракали в тишине.
Это было не то тяжёлое, гнетущее молчание, как в прошлые дни. Скорее — неловкое, неуклюжее, будто мы оба забыли слова, но очень хотели их вспомнить.
— Эль, — сказал он наконец.
Я подняла глаза.
— Произошла ситуация. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, будто переводил с иностранного языка, к которому не привык. — На одного из главных бухгалтеров напали. И, кажется, скоро начнутся... приколы в финансовом блоке.
«Приколы». Он сказал «приколы». Я подавила нервный смешок.
— Поэтому, — продолжил он, — ближайший месяц ты будешь в отпуске.
Он смотрел на меня внимательно, пытаясь угадать мою реакцию. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжали чашку чуть сильнее необходимого.
Он ждал бури.
— Вот и хорошо, — сказала я. — Что объяснил.
Он выдохнул.
Это было почти незаметно — просто лёгкое расслабление мышц, едва уловимое изменение позы. Но я заметила. Я теперь многое в нём замечала.
— Мне ждать тебя к ужину? — спросила я.
— Не знаю, Эль. — Он помедлил. — Возможно, я сегодня опять ночую в штабе.
Я кивнула. Внутри что-то кольнуло — остро, быстро, как укус комара. Не больно, но заметно.
Мы доели в тишине. Я собрала тарелки, он допил кофе.
— Спасибо, — сказал он. — Вкусно.
Я обернулась — и почувствовала его дыхание на своём виске.
Это длилось секунду. Меньше. Тёплое, быстрое касание губ — и он уже отстранился.
— Удачи, — сказал он хрипловато. — Я позвоню.
И вышел, прежде чем я успела ответить.
Я стояла посреди кухни с грязной тарелкой в руках, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как горит кожа в том месте, которого он коснулся.
---
Я провела полчаса, тупо глядя в окно.
Потом ещё полчаса — переставляя на полках книги, которые и так стояли идеально ровно.
Потом села за ноутбук и открыла рабочие файлы — просто посмотреть, просто убедиться, что система работает, что без меня мир не рухнул.
Мир не рухнул. Но стал каким-то... блёклым.
«Это его решение, — напомнила я себе. — Самое простое и понятное. Он защищает тебя. Ты же сама это понимаешь».
Я понимала. Логика была железной: есть угроза — убери ценный кадр из зоны поражения. Так поступают с любым активом, который нужно сохранить.
Но почему тогда внутри так гадко?
Я посмотрела на своё отражение в тёмном мониторе. Растрёпанные волосы, тени под глазами, бледная кожа.
«Потому что ты не актив, — сказала я себе. — Ты — человек. И он — человек. И этот поцелуй...»
Я коснулась пальцами виска.
«Что это было, Арес? Жест вежливости? Автоматизм? Или...»
Я не дала себе закончить мысль.
---
(От лица Ареса)
Сегодня мне предстояло разбираться со старым лисом, который решил, что он умнее всех.
Николай Витальевич. Шестьдесят три года, двадцать пять из них — в клане, четыре пережитых главы, связи в администрации, собственные люди на каждом втором складе. Он не был врагом в открытую — он был тем, кто улыбается в лицо и точит нож за спиной.
Данте слил ему дезу. Сказал, что я ослабил охрану северного направления, увяз в переговорах, потерял хватку. Старый лис клюнул.
Сегодня мы должны были встретиться. Якобы для «дружеского разговора». На самом деле — для проверки.
Я вышел из дома с ощущением, которое не мог идентифицировать.
Утро было... другим.
Я не планировал целовать её в висок. Это вышло автоматически, на каком-то древнем, животном инстинкте, который вдруг проснулся во мне и вытолкнул это движение прежде, чем мозг успел его заблокировать.
Я убрал руки в карманы и сжал кулаки.
«Ошибка. Тактическая ошибка. Непрофессионально».
Но пальцы до сих пор помнили тепло её кожи.
— Ты какой-то странный сегодня, — заметил Данте, когда я сел в машину. — Выспался, что ли?
— Заткнись, — ответил я беззлобно.
Он хмыкнул, но комментировать не стал.
Мы ехали молча. За окном мелькали серые многоэтажки, рекламные щиты, переполненные остановки. Обычный город, обычное утро. И только у меня внутри — необычный, чужеродный сумбур.
— Данте, — сказал я, когда мы уже подъезжали к месту встречи, — она не устроила скандал.
— Кто? — Данте сделал вид, что не понял.
— Эля.
Он покосился на меня с ленивым любопытством.
— И что, тебе обидно?
— Мне... — Я запнулся. — Я думал, она будет кричать.
— А она не кричала.
— Нет.
— Значит, — Данте усмехнулся, — она тебя услышала. И приняла твоё решение. Даже если оно ей не нравится.
Я промолчал.
— Это называется «доверие», — добавил он тише. — Редкая штука в нашем деле. Ты бы его берег.
Я сжал переносицу пальцами.
— Я пытаюсь.
— Пытаться — мало. Надо делать.
---
Мы встретились с Витальевичем на нейтральной территории — в его ресторане, который он держал как прикрытие для тёмных дел. Зал был пуст, на столах белоснежные скатерти, в углу играл джаз.
Старик сидел в окружении трёх телохранителей и улыбался мне с таким видом, будто мы старые друзья.
— Арес, мальчик мой, — пропел он, — рад видеть! Как семейная жизнь? Говорят, жена у тебя — красавица, умница...
— Семейная жизнь не тема для обсуждения, — оборвал я. — Давай к делу.
Улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью.
Разговор был долгим, вязким, как болото. Он крутил, вилял, делал вид, что не понимает, о чём речь. Я давил. Данте стоял за моей спиной, молчаливый и напряжённый.
— Ты не понимаешь, — шипел старик под конец, когда маски были сброшены. — Твой отец... он был человеком слова. А ты? Ты идёшь на переговоры с теми, кого он считал врагами! Ты предаёшь его память!
— Я сохраняю жизни людей, — ответил я холодно. — В отличие от тебя.
Он побагровел.
Дальше было неинтересно. Он всё отрицал, конечно. Клялся, что не имеет отношения к нападению на Соколовского, что его оговорили, что у него «рыльце в пушку, но не настолько».
Я не верил ни единому слову.
Когда мы вышли на улицу, в моих костяшках запеклась чужая кровь. Не его — одного из телохранителей, который слишком резво дёрнулся, когда я встал из-за стола.
— Ты псих, — констатировал Данте, протягивая платок.
— Знаю, — ответил я, вытирая руки.
Мы сели в машину.
— В штаб? — спросил водитель.
— В штаб, — подтвердил я. И помедлил. — Сегодня ночуем там.
Водитель кивнул.
Я смотрел в окно на серое небо и думал о том, что утренние блины, наверное, уже остыли.