7 глава
(От лица Элеоноры)
— Мааам, вот кто меня дернул купить платье с корсетом? — простонала я, вцепившись обеими руками в спинку стула и пытаясь сделать хоть один нормальный вдох.
Мама, стоявшая сзади с запасной фатой, только фыркнула в ответ.
— Тот же человек, который сказал, что «простое платье без вычурностей — это элегантно, а не скучно». Не ной, дочь. Красота требует жертв.
— Она сейчас потребует мою жизнь, — мрачно пообещала я, но спорить не стала.
Сегодня была свадьба. Для кого-то — трогательное событие, полное надежд и розовых очков. Для меня — сделка, обернутая в кружево и фату. Стефания и мама сновали вокруг, как две феи-крёстные, только вместо волшебных палочек у них были шпильки, лак для волос и то самое орудие пытки, которое сейчас лишало меня способности дышать.
— Стеша-а-а, — протянула я жалобно, чувствуя, как корсет затягивают ещё на сантиметр. — Я сейчас реально перестану дышать. Не затягивай так!
Моя подруга, модница со стажем и единственный человек, способный носить каблуки двенадцать часов без намёка на усталость, лишь цокнула языком.
— Эля, дорогая, либо ты дышишь, либо ты выглядишь сногсшибательно. Выбирай.
— Я выбираю жить, — просипела я.
Стеша проигнорировала. Спустя ещё пару минут пыток процесс был завершён. Я выпрямилась, боясь сделать лишнее движение, и подняла глаза на зеркало.
Оттуда на меня смотрела незнакомка.
Платье — не белое, а цвета слоновой кости, с тончайшим кружевом ручной работы, облегало фигуру, как вторая кожа. Длинный шлейф струился по полу, фата, расшитая мелкими жемчужинами, падала на плечи. Волосы, обычно стянутые в строгий пучок, сейчас мягкими волнами спускались по спине. Макияж — сдержанный, но подчёркивающий глаза.
— Боже, — выдохнула мама. — Ты похожа на...
— На невесту, — закончила я сухо, отворачиваясь. — Ладно, поехали. Папа где?
Отец ждал в коридоре. Увидев меня, он замер — на секунду, всего на миг, но я заметила, как дрогнули уголки его губ и как быстро он сглотнул, прогоняя непрошеную влажность в глазах.
— Дочь, — сказал он просто, и в этом одном слове было всё.
— Пап, только не начинай, — предупредила я, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Я ещё не заревела, и ты не смей.
— Я и не собирался, — хрипло ответил отец, протягивая мне руку. — Просто пылинка в глаз попала. Поехали, там все уже заждались.
Мы вышли из дома — того самого, где прошло моё детство, где я впервые взяла в руки боксёрские перчатки, где сидела ночами над учебниками, мечтая стать лучшей в своём деле. Теперь я уходила отсюда, чтобы начать другую жизнь. Не менее опасную. Не менее сложную. Но — мою.
Воздух на улице был осенним, с лёгкой горчинкой первых увядших листьев. Территория усадьбы, где проходила церемония, напоминала декорации к дорогому историческому фильму: изумрудные газоны, белые шатры, море цветов. И люди — десятки, сотни людей. Вся элита нашего мира. Все, кто имел вес и влияние. Они смотрели на нас, оценивали, шептались за спинами вееров и дорогих запонок.
Но я не видела их.
Я видела только его.
Арес стоял у алтаря — идеально прямой, в безупречном тёмно-синем костюме, который делал его плечи ещё шире, а взгляд — ещё пронзительнее. Белая рубашка ослепительно контрастировала с его смуглой кожей, и в этот момент он был похож не на главу мафиозного клана, а на архангела, сошедшего с витража старинного собора. Тёмного архангела. Падшего, возможно. Но от этого не менее величественного.
С каждым моим шагом к алтарю сердце билось всё быстрее. Я чувствовала, как отец крепче сжимает мою ладонь, словно боится отпустить. Чувствовала, как взгляд Ареса — тяжёлый, немигающий — прожигает во мне дыру. И когда наши руки наконец соединились — его пальцы были твёрдыми и прохладными, мои — влажными от волнения, — я вдруг осознала: это не игра. Это реальность.
Отец что-то шепнул Аресу на ухо — я не расслышала, только увидела, как тот едва заметно кивнул, и лицо его на миг стало мягче. Потом отец отошёл, и мы остались вдвоём у алтаря.
— Ну, здравствуй, жена, — тихо сказал Арес, глядя на меня сверху вниз. В его голосе не было насмешки. Только странная, непривычная серьёзность.
— Здравствуй, муж, — ответила я так же тихо.
Данте, исполнявший роль ведущего, прокашлялся и начал церемонию. Я слышала его голос как сквозь вату: «Дорогие гости... мы собрались здесь... вступление в законный брак...». Стандартные слова, стандартный ритуал. Ничего особенного.
А потом Арес начал говорить клятву.
— Клянусь перед Богом и всеми ныне присутствующими, — его голос был ровным, без намёка на пафос или театральность, — что буду защищать Элеонору всеми доступными мне способами. Даже ценой своей жизни.
Он говорил, а я смотрела на его лицо и вдруг заметила то, чего не видела раньше. На левой скуле, почти у самого виска, прятался тонкий, едва заметный шрам. Неглубокий, старый, давно заживший. Но всё равно — шрам. След от удара. Или от лезвия.
«Кто посмел?» — мелькнула мысль, такая острая и неожиданная, что я сама удивилась её силе.
— ...ценить и оберегать как зеницу ока, — продолжал Арес, и его взгляд вдруг стал не просто серьёзным — почти уязвимым, — как самый дорогой и хрупкий драгоценный камень...
Он замолчал на секунду, будто подбирая слова. Или просто давая себе время.
— ...потому что некоторые камни бесценны. И встречаются раз в жизни.
Тишина. Даже Данте, обычно невозмутимый, приподнял бровь. Я смотрела на Ареса и не могла отвести взгляд. Было ли это частью спектакля? Или... Нет. Не может быть. Мы заключили сделку, чёткую и холодную. Никаких чувств. Только бизнес.
Но почему тогда моё сердце бьётся так, будто хочет выпрыгнуть из груди?
Настала моя очередь. Я глубоко вздохнула (насколько позволял корсет) и заговорила:
— Клянусь перед Богом и всеми ныне присутствующими защищать честь своего мужа. Верить ему — беспрекословно. Ценить. И помогать — несмотря ни на волю судьбы, ни на зло богов.
Я не готовила эти слова. Они родились сами — не из головы, а из какой-то другой, более глубокой части меня. Той, что верила: даже в договорном браке есть место чести. И уважению. И, возможно, чему-то большему, чему я пока боялась дать имя.
Арес смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я только что сказала нечто, перевернувшее его представление обо мне. Или о нас.
— Кольца, — напомнил Данте, и мы, словно очнувшись, поспешно обменялись простыми золотыми обручальными кольцами — без камней, без вычурности, только тонкие, гладкие ободки. Они приятно холодили кожу.
— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно произнёс Данте. — Можете поцеловать невесту, жених.
И снова тот же трюк. Арес мягко, но уверенно притянул меня к себе, закрывая лицо от гостей своим плечом. Его пальцы коснулись моей щеки, большой палец лег на губы. Со стороны это выглядело как идеальный, чувственный поцелуй. На самом же деле я смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, с крошечными золотыми крапинками у зрачков, — и чувствовала только тепло его ладони и запах древесины и цитруса.
Гости зааплодировали, засвистели. Кто-то крикнул «Горько!». Арес отпустил меня так же быстро, как притянул, и я с облегчением выдохнула.
«Спектакль, — напомнила я себе. — Просто спектакль».
Банкетный зал сиял хрусталём люстр и белоснежными скатертями. Столы ломились от яств: осетры, запечённые целиком, горы икры, нежные муссы, тающие на языке, и бесконечные ряды бокалов, где пузырилось шампанское, обещая лёгкое опьянение и не менее лёгкие разговоры. Гости прибывали, шум нарастал, кто-то уже вовсю налегал на закуски.
Мы с Аресом едва успели присесть, как Данте склонился к уху друга.
— Первый танец, — шепнул он, и я, сидевшая рядом, это услышала.
— Эль, у нас сейчас первый танец, — без особого энтузиазма сообщил мне новоиспечённый муж, и мы, повинуясь ритуалу, направились в центр зала.
— Только учти, — предупредила я, стараясь не смотреть на многочисленные любопытные взгляды, — в танцах я как слон в посудной лавке. Особенно в этом платье.
Арес ухмыльнулся — той самой кривоватой, чуть насмешливой улыбкой, которая уже начинала мне нравиться.
— Просто доверься мне. И платье у тебя шикарное.
Я улыбнулась в ответ и... доверилась. Заиграла музыка — что-то классическое, плавное, идеально подходящее для торжественного вальса. Арес положил руку мне на талию, я — ему на плечо. И мы закружились.
Он вёл уверенно, сильно, но не грубо. Я, вопреки собственным опасениям, не путалась в шлейфе и не наступала ему на ноги. Мы двигались в каком-то удивительном единстве, словно танцевали вместе уже сотни раз. Он кружил меня, притягивал ближе, отпускал и снова ловил в кольцо рук. Я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкое кружево, ощущала, как под моими пальцами напрягаются мышцы его плеча. И с каждым поворотом мир вокруг — гости, люстры, горы цветов — размывался, превращался в акварельную дымку, оставляя только его.
В конце танца, когда музыка стихла и зал взорвался аплодисментами, Арес вдруг прижал меня к себе чуть крепче, чем требовали приличия, и прошептал на ухо:
— А ты неплохо танцуешь для «слона в посудной лавке».
Я фыркнула, пряча улыбку в складках его пиджака.
— А ты неплохо врёшь для главы мафии.
Он тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно, но я услышала.
Мы вернулись за стол. К нам тут же потянулись гости — бесконечная вереница улыбок, тостов, комплиментов, рукопожатий. Я улыбалась, кивала, благодарила, пила шампанское крошечными глотками. Арес поначалу тоже старательно играл свою роль — галантного мужа, влюблённого жениха, — но после десятого тоста маска сползла, сменившись привычным ледяным спокойствием. Он кивал, слушал вполуха, взгляд его блуждал где-то далеко, явно просчитывая следующие шаги.
Я его понимала. Я сама устала до ломоты в костях.
— Боже, — выдохнула я, когда очередная волна поздравляющих схлынула, — у меня уже ноги болят. Когда это закончится?
Арес покосился на часы.
— Где-то через семь часов. Если повезёт.
— Семь часов?! — я подавилась шампанским.
— Сам не люблю эту богадельню, — поморщился он. — Но надо. Слушай, тут есть мини-комната на втором этаже, почти никто не знает. Можем иногда отлучаться, переводить дух.
Я с благодарностью кивнула. Муж, оказывается, умел быть практичным.
Оставшаяся часть вечера превратилась в бесконечную череду «выйти-зайти». Мы по очереди сбегали в тайную комнатку — просто сидели в тишине, курили в приоткрытое окно, каждый думал о своём. В эти короткие перерывы мы почти не говорили. И это молчание было удивительно комфортным. Без обязательств. Без необходимости притворяться.
В какой-то момент я заметила, что Данте и Стефания снова переругиваются. Это было уже традицией. Данте, проходя мимо, обронил:
— Осторожнее, коротышка, уронишь тарелку.
— А ты, мушкетер хренов, смотри, чтоб шпагу не потерял, — парировала Стеша, даже не оборачиваясь.
Я хихикнула в бокал. Арес, отвлёкшись от телефона, проследил за моим взглядом и едва заметно покачал головой.
— У них это серьёзно? — спросила я тихо.
— Понятия не имею, — честно ответил он. — Данте никогда не говорит о личном.
— Стеша тоже, — вздохнула я. — Но смотреть забавно.
Арес хмыкнул. И на секунду — всего на секунду — уголки его губ дрогнули в тени улыбки.
Когда Арес снова отошёл, ко мне подошёл Данте.
— Пошли танцевать, невеста, — бесцеремонно заявил он, протягивая руку.
Я удивлённо приподняла бровь, но руку приняла. Мы вышли в центр зала, подальше от любопытных ушей.
— Смотри, чтобы Арес не увидел, — шепнула я с притворным ужасом. — А то мало ли, застрелит ревнивый муж.
Данте фыркнул, легко закружив меня в танце.
— Не парься. Наш танец — по протоколу. Я ж не официальная правая рука, а близкий друг семьи. Имею право.
— Ах, по протоколу, — протянула я, улыбаясь. — Ну тогда ладно.
Мы болтали о всякой ерунде — о погоде, о том, сколько ещё терпеть этот приём, о том, что Стеша сегодня особенно беспощадна к туфлям. Данте рассказал забавную историю, как они с Аресом в юности пытались провернуть сомнительную сделку и чуть не спалили склад. Я смеялась, забыв на минуту, где я и кто я.
А потом я заметила его.
Арес стоял у дальней колонны, скрестив руки на груди, и смотрел на нас. Не хмуро, нет. Скорее — изучающе. Внимательно. Его взгляд скользнул по Данте, по мне, по нашим переплетённым рукам... и задержался на моём лице чуть дольше, чем следовало.
— Вот и муж пришёл, — шепнула я Данте, стараясь не менять выражения лица. — Прячься в шкаф.
Данте хрюкнул, едва сдерживая смех. Мы дотанцевали под нарастающим взглядом Ареса, вернулись за стол и сделали вид, что ничего не произошло.
— Что это было? — невозмутимо поинтересовался муж, подвигая мне бокал с водой.
— Танец по протоколу, — ответила я так же невозмутимо. — Данте сказал, так положено.
Арес посмотрел на друга. Данте демонстративно уставился в потолок.
— Протокол, значит, — медленно повторил Арес, и в его голосе послышалась странная нотка. — Понятно.
Мне показалось, или в этом «понятно» слышалось что-то... другое?
---
21:39
— Всё, Арес, — простонала я, чувствуя, что ещё минута этого фарса — и я засну прямо за столом, уронив голову в салат оливье. — Я больше не могу. Пошли уже в официальную комнату. Спать хочу — пипец.
Он кивнул, жестом подозвал одного из своих людей, что-то шепнул ему на ухо, и через пять минут мы уже шли по длинному, слабо освещённому коридору в крыло для молодожёнов.
Территория усадьбы была огромной. Гости, судя по доносящемуся гулу, и не думали расходиться — ещё бы, такой повод пожрать и выпить за чужой счёт. Ну и пусть. Моя совесть была чиста. Я отработала этот вечер на все сто.
Наша комната оказалась на удивление уютной. Большая кровать с балдахином, массивный деревянный шкаф, два кресла у камина — настоящего, с живым огнём. Приглушённый свет, тяжёлые бархатные шторы. И тишина.
Я рухнула на пуфик перед туалетным столиком и уставилась на своё отражение.
— Блин, Арес, — выдохнула я, — я ж совсем забыла про эту тупую простынь. Что делать будем?
Есть старая, дикая традиция: после брачной ночи жених должен вынести простынь с кровью как свидетельство невинности невесты. В нашем мире к этому относились серьёзно. И хотя моя невинность никого не касалась, формальности требовали соблюдения.
Арес поморщился.
— Не парься. Вопрос решён.
Я удивлённо посмотрела на него. Он не стал объяснять, но по его лицу я поняла: лучше не спрашивать.
— Ладно, — кивнула я. — Ты в душ?
— Да, — он уже направился к двери в ванную, но на полпути остановился. — Эль?
— М?
— Ты сегодня... — он запнулся, подбирая слова. — Ты хорошо держалась. Спасибо.
Я посмотрела на него в зеркале. Тёмный костюм, идеальная осанка, лицо — непроницаемая маска. Но в голосе — что-то человеческое.
— Ты тоже, — ответила я. — Спасибо за клятву. Красиво сказал.
Он молчал секунду, потом коротко кивнул и скрылся в ванной.
— Подожди! — спохватилась я. — Помоги с корсетом, а? Сама не справлюсь.
Он вернулся. Я встала, повернувшись к нему спиной, и откинула волосы на плечо, открывая затылок и бесконечные ряды мелких крючков. Арес приблизился — я чувствовала его тепло, слышала ровное дыхание. Его пальцы, прохладные и уверенные, коснулись моей спины, находя первую застёжку.
— Тут сложная система, — пробормотал он, осторожно высвобождая кружево.
— Я знаю. Прости.
— Не извиняйся.
Его пальцы скользили дальше, крючок за крючком, и с каждым расстёгнутым звеном воздух становился плотнее. Я смотрела на наши отражения в тёмном зеркале туалетного столика — он возвышался за моей спиной, сосредоточенный, почти не дышащий, и его прикосновения были такими бережными, будто он боялся меня поранить.
Мурашки побежали по коже. Я замерла, боясь пошевелиться.
— Готово, — его голос прозвучал хрипловато. Он отдёрнул руки, как от огня. — Я в душ.
Дверь ванной закрылась. Я выдохнула, медленно, с шумом, и прижала ладони к пылающим щекам.
«Спектакль, — напомнила я себе в тысячный раз. — Просто спектакль».
Но тело отказывалось верить.
---
(От лица Ареса)
Холодная вода обжигала, стекая по лицу, плечам, спине. Я стоял под ледяными струями и пытался привести мысли в порядок.
Чёрт.
Чёрт, чёрт, чёрт.
Я провёл рукой по лицу, стирая воду, и упёрся ладонями в кафельную стену. Восемь лет в этом бизнесе. Два года во главе собственной службы безопасности, полгода — целого клана. Я вёл переговоры с самыми опасными людьми этого города, смотрел в глаза убийцам, подписывал сделки, от которых зависели жизни сотен людей. И никогда — никогда! — я не терял контроль.
А сейчас едва не потерял. Из-за одного прикосновения. Из-за того, как она стояла передо мной, беззащитная, с открытой шеей и тонкими позвонками, выступающими под бледной кожей. Из-за того, как пахли её волосы — не духами, нет, чем-то чистым, едва уловимым, вроде свежего белья или утреннего тумана.
Я хотел убрать руки как можно быстрее. И хотел, чтобы этот момент длился вечно.
«Идиот, — выругался я про себя. — У неё всё понарошку. У тебя — понарошку. Договор. Бизнес. Сделка».
Легко было говорить. Труднее — поверить.
Я вышел из душа через пятнадцать минут, окончательно замёрзший и, кажется, обретяший способность мыслить рационально. Натянул спортивные штаны и футболку — спать в костюме я не собирался, но и смущать Элю своим видом тоже.
В комнате горел только ночник. Эля уже лежала в кровати — укрытая одеялом до подбородка, лицом к стене. Я подошёл ближе, чтобы убедиться, что она уснула, и замер.
Она спала. Дышала ровно и глубоко, ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Во сне её лицо теряло ту настороженную, оценивающую напряжённость, которая была её привычной маской. Сейчас она казалась почти уязвимой. Почти юной.
Почти моей.
Я отогнал эту мысль, взял плед и подушку и устроился на диване у камина. Жёстко, неудобно, но по крайней мере безопасно.
Безопасно для неё. Для моих глупых, неуместных чувств, которым не было места в нашем договоре.
Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились цифры, планы, завтрашние встречи. И её лицо. Её слова.
«Клянусь... верить беспрекословно. Ценить. И помогать».
Я не верил клятвам. Жизнь научила: слова — это просто воздух. Важны только поступки.
Но её поступки... её работа, её спокойная смелость, то, как она несла эти коробки на шпильках, как встречала мой взгляд, не отводя глаз, как сегодня танцевала со мной, доверившись полностью...
Я повернулся на бок, глядя на огонь.
Где-то далеко, в другом крыле усадьбы, ещё гремела музыка и звенели бокалы. А здесь, в этой тихой комнате, начиналась наша общая жизнь.
«Что ты сделал, Арес?» — спросил я себя.
Ответа не было.
Только ровное дыхание спящей жены и тени, пляшущие на потолке.