5 глава
От лица Элеоноры
На столе громоздились три аккуратные стопки папок с квартальной отчётностью. Их вес можно было измерить не в килограммах, а в годах условного срока. Обычно их разбор был для меня своего рода медитацией, где я находила покой в идеальном балансе. Но сегодня что-то зудело под кожей, назойливо, как предчувствие мигрени. Я налила себе уже третью кружку крепкого, почти чёрного кофе, выгнала младшего бухгалтера Андрея с его вечным вопросом про амортизацию станков в «Гавани» и вывесила на дверь самодельную табличку, написанную маркером на обороте старого счета: «Вход без стука = добровольный отказ от годовой премии. И от коленок».
Тишина, наконец, простояла минут десять — роскошное, ничем не нарушаемое блаженство. Я уже погрузилась в цифры, в этот гипнотизирующий танец дебета и кредита, как вдруг дверь с треском распахнулась, даже не поскрипев. Не отрываясь от экрана, где выстраивалась цепочка платежей, я рявкнула сквозь зубы:
— Я же написала! Премия твоя теперь моя, Андрюха. Понял? Иди и страдай там, в курилке.
В кабинете повисло молчание. Не испуганно-виноватое, как у Андрея, а тяжёлое, насыщенное мужской глупой уверенностью. Я медленно подняла голову, будто через силу.
В дверях стоял Лука, крестник и правая рука старого Дона, в своём вечном, но безупречно сидящем пиджаке Brioni поверх простой чёрной футболки. За его широкими плечами маячили две его тени — типажи с каменными, непроницаемыми лицами и телосложениями борцов сумо. Их присутствие в моей бухгалтерии было таким же абсурдным, как слон в фарфоровой лавке.
Я откинулась в кресле, приняв вид смертельно уставшего офис-менеджера из дешёвой рекламы.
— Без пятнадцати девять утра, Лука. Мой рабочий день, если ты забыл, стартует в десять. И начинается он не с визитов физкультурников. Какая чрезвычайная ситуация свалилась на нашу грешную голову? Налоговая внезапно поумнела и вышла на наши счета в Лиме? Или в «Синем луге» опять забыли пробить чек на партию «Кристаля»?
Лука вошёл, не дожидаясь приглашения, и грузно уселся на стул напротив, развалившись с видом хозяина жизни. Запах дорогого парфюма смешался с лёгким шлейфом сигарет и чего-то спортивного, может, геля для душа.
— Ситуация, Эля, есть, — прохрипел он, игнорируя мой сарказм. — И она пахнет не шампанским. Пахнет жареным. Причём конкретно для тебя.
— Очаровательно, — ответила я, с лёгким щелчком прикрыв крышку ноутбука. — Просвети мою темноту.
— На «Сиянии» косяк, — Лука ткнул в направлении моего стола указательным пальцем, на котором золотое кольцо с каким-то зверём блеснуло под светом люминесцентной лампы. — В отчёте за квартал. Большая, жирная дыра. Ты что, проёбалась?
Внутри у меня всё стиснулось в один ледяной, отполированный до блеска комок. Но лицо осталось просто усталым, даже слегка скучающим.
— «Сияние» — это твоя зона ответственности, Лука, напомню. Я работаю с цифрами, которые ты или твои люди мне приносят. Какая именно дыра? Будь конкретнее, а то у меня своих цифр вагон.
— Не хватает полтинника. Чистыми. По бумагам всё гладко, а по факту — нет. Странно, да? У тебя, у которой всегда всё сходится до копейки, будто по линеечке.
Я медленно выдохнула, будто объясняла особенно тупому, но очень сильному ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.
— Лука. Если есть дыра в отчёте, который я свела, это значит ровно одно: «по бумагам» как раз не всё гладко. Кто тебе, собственно, сказал про эту дыру? Или ты сам вдруг в балансах шаришь?
— Мне старик намекнул, что отчёт по автомойкам «сыроват», — Лука злорадно усмехнулся, довольный произведённым эффектом. — Видимо, твоя легендарная безупречность дала сбой. Или ты решила, что можно чуть-чуть... позаимствовать? На свадебные цветочки. Семьи ради.
Терпение лопнуло. Не со звоном, а с тихим, холодным щелчком, как ломается тонкая ледышка. Я не вскочила, но мой голос опустился на полтона и заострился, как хорошо отточенный карандаш.
— Ты совсем конченый, что ли? Я «заимствую» у семьи, строя ей легальный фундамент из твоих же грязных, пропахших потом и кровью бабков. Если бы я хотела украсть, ты бы даже не понял, как и когда это произошло. А эта твоя «дыра» — это не кража, Лука. Это тупой, топорный подлог. На уровне детского сада, где малыши мажут клеем не ту сторону бумаги. Кто-то, очень уверенный в своей безнаказанности, полез в мои документы и налажал так, что это заметит даже алкаш-аудитор из районной инспекции.
Лука нахмурился, его напускная бравада слегка сдулась, как проколотый мяч.
— О чём ты несёшь?
— О том, — я с силой дернула верхний ящик стола и швырнула перед ним две распечатки, — что у меня есть два абсолютно одинаковых акта на одни и те же поставки. С разными цифрами. И на фальшивке стоит моя факсимильная подпись. Доступ к этому штампу, кроме меня, имеет только мой помощник Андрей. Который сейчас, я уверена, уже молит всех известных ему святых в туалете, потому что его, дурачка, банально подставили.
Лука с некоторым пренебрежением взял бумаги, разглядывая их с преувеличенной важностью, хотя было видно — в цифрах и таблицах он не бум-бум. Читал, водя пальцем по строчкам, как первоклассник.
— И? Твой косяк — твои и проблемы. Разбирайся со своим школотроном.
— Нет, — я встала, упершись ладонями в стеклянную столешницу. — Это не мой косяк. Это кто-то украл из твоей операционной кассы на «Сиянии», а вину повесил на моё подразделение. Потому что я — «бухгалтерша с бумажками», а ты — «крепкий орешек, руки-базуки, незаменимый боец». Только вот, глянь-ка сюда, орешек.
Я развернула к нему ноутбук, открыв вкладку с банковской выпиской. Не его личной, конечно. Официальных доступов к ним у меня не было. Но это была выписка счёта ООО «Ремстрой-Гарант», фирмочки-однодневки, которая месяц назад делала «евроремонт» в его новой квартире в центре.
— Видишь перевод? От твоей же конторы, которая крутила деньги через «Сияние». Дата — через день после твоей «недопоставки». Сумма... о, смотри-ка, 480 тысяч. Почти полтинник. Совпадение? Если это совпадение, то я — балерина Большого театра.
Лука замер. Загорелое, ухоженное лицо начало медленно менять цвет на землисто-серый. Его каменные «грифоны» у двери зашевелились, уловив перемену в атмосфере.
— Это не... это левый проект одного знакомого, — пробурчал он, избегая моего взгляда. — Я просто помог деньгами.
— Не сомневаюсь. Как и твоя новая тачка у подъезда — «Каен» последней модели. Или ты её тоже в лотерею выиграл? Ага, особенно в ту, где билеты стоят по полмиллиона, — я села обратно, и мой голос стал деловым, безжалостным и методичным, как работа бухгалтерской программы. — Так, слушай сюда, у меня мало времени. У тебя есть шесть часов. Ровно к полуночи вся недостающая сумма — не эти полтинника, а вся сумма той операции, полмиллиона — должна лечь обратно на расчётный счёт «Сияния». Я оформлю это как возврат залога от субподрядчика. В финальном отчёте для шефа будет скромная пометка: «техническая ошибка контрагента, устранена в рабочем порядке». Шума, скандала, лишних вопросов — ноль.
Я посмотрела на него прямо, в упор, не моргая.
— Но если к двенадцати денег не будет... Завтра утром старику на стол ляжет не мой «сырой» отчёт. Ляжет полный финансовый аудит твоей деятельности за последние восемнадцать месяцев. Со всеми «левыми проектами», переводами, накладными на несуществующие стройматериалы и завышенными расходами на «охрану». Всё это светится в системе, как ёлка на Новый год. И к аудиту будет приложен мой вердикт: либо ты возвращаешь семье вдесятеро, либо становишься для неё убыточным активом. Пассивом, который проще списать. Понял арифметику?
Лука сидел, сжимая и разжимая кулаки так, что костяшки побелели. В его глазах метались злоба, паника и тот самый животный страх человека, который внезапно осознал, что правила игры — не те, что он себе выдумал. Он что-то хотел выкрикнуть, порывался вскочить, но его взгляд снова упал на распечатки с подписями, на холодный свет экрана ноутбука. Он понял. Его поймали не с поличным, не на горячем. Его взяли на холодную, методичную бухгалтерию, предъявив чек из прошлого.
— Ты... ты обнаглела, — выдавил он наконец, но это был уже не вызов, а жалкий лепет поверженного.
— Это не наглость. Это баланс. Он всегда сходится. Выйди, пожалуйста. У меня работа. И дверь закрой. Тихо.
Лука поднялся, тяжело, будто вес его тела увеличился втрое. Он бросил на меня последний взгляд, полный немой, беспомощной ненависти, и, бормоча нечленораздельные проклятия, вывалился из кабинета, увлекая за собой своих молчаливых охранников. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком.
Только тогда я позволила себе вздохнуть. Глубоко, с дрожью, которую сдерживала всё это время. Опустила голову на ладони, почувствовала, как виски пульсируют от напряжения и перегара от кофе. Потом подняла взгляд на заваленный бумагами стол. Кружка с кофе стояла нетронутой, на поверхности уже образовалась маслянистая плёнка. Я с отвращением отодвинула её, открыла ноутбук. И чистым, ровным, профессиональным голосом, как будто только что обсуждала с курьером время доставки, сказала в пустой кабинет:
— Андрей, иди сюда. Давай разбираться с этими актами. Сейчас и до ночи. И принеси свежего кофе, крепкого. Нам предстоит долгая смена.
...
— Доченька, иди спать, может, уже? — тихий, тёплый голос прозвучал прямо у моего плеча.
Я вздрогнула, не ожидая никого. На стул рядом, бесшумно, как тень, опустилась мама. В её руках был поднос с двумя кружками чая и тарелкой с бутербродами. Она смотрела на меня с той мягкой, нестареющей тревогой, которую не может стереть ни один год.
— Мам, мне ещё чуть-чуть осталось, — я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как спина ноет от долгого сидения. — Мне до этой свадьбы надо закрыть все самые грязные вопросы, подчистить хвосты. Чтобы войти в новую жизнь... ну, если не с чистого листа, то хотя бы с приличной репутацией.
— Элечка, солнышко моё, ну этот бы твой Арес закрыл бы все эти вопросы сам, — мама протянула мне кружку. Аромат ромашки и мёда мягко заполнил пространство, перебивая запах бумаги и стресса.
Я покачала головой, принимая тепло в ладони.
— Мам, я не хочу на него тащить все свои старые хвосты. Он новый глава, у которого своих проблем, как у того сифилисника, выше крыши. Нет смысла ему это всё ещё и на голову валить. Мне осталась неделя усердной работы — и я буду чиста. Ну, относительно.
Мама только цокнула языком, но в её глазах читалось понимание. Гордость, смешанная с вечной материнской тревогой. Мы просидели так ещё с полчаса, болтая не о делах, а о ерунде: о том, как отцвели её гераньки на балконе, о новой глупой мыльной опере, которую она смотрит. Это был наш маленький ритуал, островок нормальности в море абсурда. В конце концов, мы приняли решение, что ровно через неделю, в субботу, пойдём выбирать свадебное платье.
— Пусть уж если семья будет не как из сопливых ромкомов, — сказала я, пытаясь шутить, — то хоть платье должно быть из настоящих грёз.
Мама улыбнулась, погладила меня по волосам и вышла так же тихо, как и появилась.
И тут зазвонил мой личный телефон. На экране — Стеша, лицо подруги с широкой улыбкой на фоне какого-то парка.
— Подруга, прости, что поздно звоню! У меня есть новость, я лопну, если не расскажу!
Я удивлённо приподняла бровь, отложив карандаш в сторону.
— Говори, я вся во внимании.
— Короче, не помню, говорила я тебе или нет, но училась я до 9 класса, а потом пошла в колледж на медсестру и окончила с красным дипломом! — выпалила Стеша одним духом.
— Да, помню такое, — кивнула я. — Но, Стёш, какое это сейчас имеет значение?
— А вот теперь — нет! — в её голосе звенел торжествующий смех. — Эль, я теперь официально работаю медсестрой в перинатальном центре! Устроилась сама, через обычный конкурс! Папка, конечно, как узнал, так в тайне от меня договорился, чтобы меня к лучшему врачу в отделении прикрепили на подмогу, но это детали! Короче, первые месяцы буду набираться опыта, а там, глядишь, через лет десять-ть переучусь и буду помогать деткам на свет появляться! Представляешь?
Я слушала, и какая-то тёплая, светлая волна накрыла меня с головой. Искренняя, почти детская радость за подругу. За то, что у кого-то в этом безумном мире есть не просто работа, а призвание. За тот самый кусочек нормальной, честной жизни, который ей удалось вырвать.
— Стёш, это... это просто супер, — сказала я, и голос мой дрогнул от неожиданных эмоций. — Правда. Я так за тебя рада.
Мы проговорили ещё полчаса, обсуждая детали: её первый рабочий день завтра, белый халат, который она уже купила, смешные страхи перед старшей сестрой. Этот разговор был как глоток свежего воздуха. После того как мы сбросили, я ещё какое-то время просто сидела и смотрела в потолок, улыбаясь.
Мдааа, ну и денёк выдался. Перед тем как окончательно отключиться, я сняла с пальца массивное обручальное кольцо с изумрудом. Повертела его в лучах настольной лампы. Камень играл глубоким, холодным зелёным светом. И я вдруг поймала себя на мысли, о которой даже стыдно было признаться: «Надеюсь, он сам его выбирал. А не этот вездесущий Данте. И уж точно не та противная секретарша с силиконовыми губами...» Фу, Эля. Совсем с катушек съехала. С такими мыслями и уснула, положив кольцо на тумбочку, будто оно было куском горячего угля.
От лица Ареса
Холод. Металлический, пронизывающий холод склада и холод оружия смешивались в одно целое. Сегодня была приёмка. Не вина, не деликатесов, а инструмента. Самого что ни на есть прямого назначения.
И я узнал, что кто-то пошёл против меня, не из доноса, а своими глазами и руками. Пока мы вскрывали ящик, маркированный невинно: «Сантехническая арматура. Чехия». Внутри, упакованные в промасленную стружку, лежали они. Новенькие, с запахом заводской смазки, разобранные «Вепри». Красивые, смертоносные, дорогие. И абсолютно не те, что заказывали.
Контракт был на партию «Кедров». Скромных, надёжных, как рабочие сапоги. Без изысков, но проверенных в деле. Эти же «Вепри» были на порядок дороже, капризнее в обслуживании и звучали при стрельбе так, что уши закладывало за версту. Поставщик, старый контрактник по кличке Механик, просто подменил товар. Решил, видимо, что более ходовой и дорогой товар выгоднее слить на сторону какому-нибудь выскочке, а мне, старому клиенту, подсунуть то, что «и так сойдёт». Нахал. И глупец.
Кричать не хотелось. Да и какой в этом смысл? Я медленно снял кожаную перчатку, провёл оголёнными пальцами по холодному, ребристому кожуху прицела одного из «Вепрей». Металл был почти ледяным.
— Интересно, — сказал я тихо, больше себе, чем стоявшим рядом Данте и молодому приёмщику Витьку, который уже третий месяц проходил у меня проверку. — Он думает, мы с тобой от «Кедра» «Вепря» не отличим? Или думает, что мы стерпим? Сочтём за комплимент, мол, «Вепрь» круче, радуйтесь.
Данте молчал, как всегда. Его лицо в полутьме склада было похоже на высеченную из гранита маску. Только глаза, узкие щелочки, отслеживали каждое моё движение. Витёк же, чувствуя леденящую тишину, не находил себе места — переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы, потом снова вынимал.
— Механик, — продолжил я, глядя на ненужные стволы. — Мы ему доверяли. Ему и только ему. Потому что у него не было амбиций. Только золотые руки, которые из груды железа собирали шёлк. А теперь, выходит, и амбиции появились. Глупые, как сапог.
Надо было сделать всего два звонка. Простых и ясных.
Первый — самому Механику. Тот взял трубку на втором гудке, на фоне слышался привычный гул мастерской, визг болгарки.
— Ариес Арестахович! Партия дошла? Всё в порядке? — голос его звучал слишком бодро, слишком наигранно-деловито.
— Всё не в порядке, Леонидыч, — мой голос был спокоен, почти дружелюбен, каким бывает перед началом не самой приятной, но необходимой процедуры. — Ты мне не то прислал. Как так, старенький, у тебя вышло?
На том конце — резкая пауза. Потом поток оправданий, льющихся через край: «смешались коробки на складе, чёрт ногу сломит!», «рабочие новые, перепутали маркировку!», «сейчас всё исправим, завтра же правильные пришлём, свои же доставку оплатим!»
— Не торопись, не торопись, — мягко остановил я его. — Раз уж приехали «Вепри»... Интересно, а сколько ты за них просишь у своих новых «левых» покупателей? Ну, допустим, у того же Штыря с восточных окраин? Он же у тебя теперь главный по «премиум-линейке»?
Мёртвая тишина в трубке. Такая густая, что, кажется, слышно, как потеют ладони у того, кто её держит. Потом сдавленный, сиплый шёпот: «Я... я не понимаю, о чём вы...»
— Понимаешь. Отлично понимаешь, — перешёл на «вы», окончательно стирая намёк на панибратство. — Так. Я даю тебе сутки. Ровно. Завтра в это же время ты привозишь мне на этот склад ту партию «Кедров», которую я заказывал. И компенсацию за моральный ущерб и потерю времени. Размером в ту самую наценку, что ты собирался получить с этих «Вепрей». Наличными. И привези всё это сам. Лично. Чтобы мы могли спокойно обсудить... твоё будущее в нашей кооперации.
Не дав ему вставить и слова, я положил трубку.
Второй звонок был тому самому Штырю. Мелкому, амбициозному мусору, который уже полгода пытался набить себе цену, пошатывая мои заставы на востоке. Я позвонил ему прямо с номера Механика, который мне час назад предоставил Борис, мой тихий «архивариус», в чьих папках была история каждого сколько-нибудь значимого лица в городе.
— Штырь, — сказал я, когда на том конце, после долгого ожидания, наконец, сняли трубку. — Это Арес. Твои «Вепри»... задержались в пути. Навсегда. Они теперь мои. Как, впрочем, и твой поставщик. Если хочешь продолжать дышать этим грязным воздухом нашего общего города и делать свой маленький бизнес на своей, а не на моей территории — забудь дорогу к Механику. Забудь, как ты забываешь плохой сон. Усвоил одну простую вещь?
На том конце лишь слышалось тяжёлое, свистящее дыхание, будто человек бежал.
— Любое оружие, — закончил я чётко и медленно, вдалбливая каждое слово, — которое идёт в этом городе мимо меня, рано или поздно стреляет в того, кто его купил. Подумай над этим. Удачного вечера.
На следующий день, почти минута в минуту, к складу подъехал потрёпанный микроавтобус. Из него вышел Механик. Не прежний уверенный в себе мастер, а ссутулившийся, посеревший мужчина лет пятидесяти. Он привёз пять ящиков с правильными «Кедрами» и толстый, перевязанный бечёвкой конверт из плотной бумаги. Его обычная уверенность, державшаяся на уникальном навыке, испарилась без следа, обнажив просто испуганного обывателя.
Я принял его не в кабинете, а прямо тут же, на том же складе, присев на ящик с патронами.
— Леонидыч, знаешь, в чём твоя основная проблема? — спросил я, даже не глядя на конверт, который он положил рядом на ящик. — Ты не жадный. Жадных я понимаю. С ними можно договориться. Ты — глупый. С глупыми не работаю. Они непредсказуемы. Но твои руки... твои руки мне всё ещё нужны.
Механик молчал, уставившись в цементный пол, заляпанный машинным маслом.
— Поэтому вот что. Сегодня же ты увольняешь всех своих «левых» сборщиков и грузчиков. Всех, кого пристроил Штырь. Набираешь новых. Через моих людей. Твой склад отныне на 51% — мой. И каждая пружинка, каждый затвор, который оттуда теперь уходит, проходит через моего человека, — я кивнул на Витька, который стоял в двух шагах, напряжённый и серьёзный. — Витьк, иди сюда. Леонидыч, это теперь твой ученик и твой контролёр. Ты научишь его всему, что знаешь сам. От «А» до «Я». Если через полгода он не будет разбираться во всём этом лучше тебя... то ты мне станешь не нужен. Всё просто? Прозрачно?
Это был не просто удар по самолюбию. Это была полная кастрация его как независимого игрока. Механик терял бизнес, свободу, монополию на знание. Но он оставался жив. И даже при деле. Для человека, который за последние сутки осознал, как близко подошёл к обрыву, заглянул в него и увидел там своё отражение — это была невероятная, почти неожиданная милость.
Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и поплёлся обратно к своему микроавтобусу, постарев лет на десять за один день.
Через неделю Витьк, с потрёпанным техническим справочником под мышкой и свежим ожогом от паяльника на большом пальце, уже докладывал мне об успехах. А Штырь с восточных окраин внезапно проявил невиданную ранее сознательность — свернул все свои «экспансионистские» проекты и вёл себя тише воды, ниже травы.
Урок был усвоен всеми. Без громких слов, без показательных казней. Просто расставлены точки над i. Порядок восстановлен. И это было главное