Линия разлома

POV: Tey'ana

Я помню, каким был наш лес до огня.

Иногда мне кажется, что именно это больнее всего. Не крики, не дым и даже не то, как всё потом стало чёрным и мёртвым. А то, что раньше было иначе.

Утром воздух там всегда пах влажной корой, листьями и чем-то сладким, что распускалось только высоко, почти у самых скал. Мы жили на склонах вулкана, там, где лес был густым, тёплым и шумным. Земля под ногами всегда была тёплой — не горячей, нет, просто живой. Иногда из трещин в камнях поднимался пар, и я, маленькая, пыталась поймать его руками.

— Осторожно, — смеялся отец, перехватывая меня за талию раньше, чем я успевала подойти слишком близко. — Ты опять хочешь провалиться прямо в сердце горы?

— А вдруг там живёт Эйва? — спрашивала я серьёзно.

— Тогда она точно не будет рада, если ты свалишься ей на голову, — отвечала мама. Они всегда смеялись... Я помню это. Помню руки матери — тёплые, пахнущие травами и дымом. Помню, как отец носил меня на плечах, хотя я уже была слишком большая для этого. Помню, как по вечерам весь наш клан собирался у костров. Кто-то пел. Кто-то плёл украшения. Дети бегали между взрослыми, а старики ворчали, что мы слишком шумим.

И помню Варанг.

Тогда она ещё не была такой. Она была сильной, и... страшной — иногда. Но не жестокой. Я помню, как она проходила между нами, высокая, с длинными тёмными волосами и глазами, в которых всегда было слишком много усталости для кого-то настолько молодого. Она была нашей тсахик. Люди приходили к ней, когда болели дети, когда кто-то терялся в лесу, когда нужно было спросить совета у Эйвы.

И она всегда отвечала. Когда я была маленькой, я её боялась. Потому что она всё время смотрела так, будто видит намного больше, чем говорит.

— Не бойся её, — говорила мама. — Варанг любит наш народ сильнее, чем себя, — тогда я верила. И, наверное, мама была права.

В тот день всё началось спокойно.

Я помню солнце. Оно было странным — слишком красным, слишком тяжёлым. Но я не поняла этого сразу. Я сидела у корней большого дерева вместе с другими детьми и пыталась сделать ожерелье. У меня ничего не получалось, потому что бусины всё время падали, а верёвка путалась.

— У тебя руки как у танатора, — сказал мальчишка рядом и засмеялся. Я толкнула его плечом, а потом услышала крик.

Не громкий и слишком ороткий. Так кричат не от боли, а когда видят что-то пугающее.  Все сразу подняли головы. Сначала я не поняла, что не так, а потом увидела небо. Оно было тёмным. Нет, не так...  Оно было чёрным. Над вулканом быстро поднимался дым. И земля под ногами вдруг дрогнула. Совсем чуть-чуть. Потом ещё. И ещё...

— В дома! — крикнул кто-то. — Собирайте детей! — Быстрее!

Всё вокруг сразу стало громким. Взрослые бежали, кто-то хватал оружие, кто-то кричал имена. Я поднялась, ничего не понимая, и в ту же секунду увидела маму. Она бежала ко мне. Никогда не забуду её лицо. Она была напугана. Я никогда раньше не видела, чтобы мама боялась. Она схватила меня за руку так сильно, что стало больно.

— Не отходи от меня, — сказала она быстро. — Ни на шаг. Слышишь? — я кивнула, и земля снова дрогнула. На этот раз сильнее. Где-то наверху послышался треск. Такой громкий, будто ломалось само небо.

Все вокруг закричали одновременно, и от этого крика у меня внутри всё оборвалось. Я подняла голову — и на мгновение мне показалось, что над лесом наступила ночь.

Небо над вулканом почернело. Огромное облако дыма поднималось всё выше, тяжёлое, густое, оно закрывало собой солнце, и только в самой его глубине вспыхивали багровые отсветы. Земля под ногами дрогнула ещё раз, сильнее прежнего, так, что я едва удержалась на ногах. Где-то высоко, в стороне склонов, раздался глухой треск, раскатистый и страшный, будто ломались не деревья, а сама гора.

А потом сверху обрушился огонь.

Не такой, каким горит лес. Не тонкие языки пламени, бегущие по сухой траве и ветвям. Это была целая река раскалённого света, чёрного дыма и камней, сорвавшаяся вниз по склону. Она двигалась слишком быстро, не оставляя ни времени, ни пути к спасению. Огромные валуны, раскалённые почти добела, с грохотом ломали деревья, и те вспыхивали мгновенно — сразу, целиком, как будто были сделаны не из дерева, а из сухой ткани. От жара плавилась даже мокрая кора, воздух дрожал, становился густым, невыносимым, и каждый вдох обжигал горло.

Лес загорелся в одно мгновение.

Там, где ещё несколько секунд назад стояли знакомые деревья, уже металось пламя. Оно перебрасывалось с ветви на ветвь так быстро, что казалось живым. Люди кричали. Кто-то звал детей, кто-то — своих родителей, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Я тоже закричала, сама не понимая почему — от страха, от жара, от того, что всё вокруг вдруг стало чужим и неправильным.

Отец оказался рядом почти сразу. Я даже не увидела, откуда он появился — только почувствовала, как его руки резко подхватили меня, хотя я давно уже была слишком большой, чтобы носить меня на руках. Он прижал меня к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— К реке! — крикнул кто-то совсем рядом, сорвав голос. — Все к реке!

Но до реки успели не все.

Я помню женщину из соседнего дома — ту самую, что всегда приносила мне сладкие ягоды и смеялась слишком громко. Она бежала чуть впереди нас, прижимая к груди совсем маленького ребёнка, закутанного в ткань. Она уже почти добралась до тропы, ведущей вниз, когда сверху, ломая ветви и осыпая всё вокруг искрами, рухнуло дерево. Я даже не сразу поняла, что произошло. Только увидела, как огромное, охваченное огнём стволовище обрушилось прямо перед ней, а потом — прямо на неё. Всё случилось так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. Кто-то рядом закричал её имя. Несколько мужчин бросились вперёд, пытаясь оттащить горящие ветви, но жар был такой силы, что к ним невозможно было подойти. Пламя взметнулось выше, осветив их лица — растерянные, испуганные, бессильные. Я зажмурилась. Отец тут же притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу так крепко, будто хотел закрыть меня от всего, что происходило вокруг.

— Не смотри, — сказал он хрипло, и голос его прозвучал так, как никогда прежде. Но я всё равно смотрела. Смотрела сквозь дым, сквозь слёзы, потому что вокруг было слишком страшно, чтобы просто закрыть глаза и надеяться, что всё исчезнет.

И тогда я увидела Варанг.

Она была там, почти у самого края горящего леса, там, куда никто другой уже не решался идти. Дым клубился вокруг неё, оседал на волосах и коже, превращая её лицо в чёрную маску, и только глаза казались неестественно светлыми на фоне копоти. Руки её были в крови — чужой или своей, я не знала. Волосы выбились из кос, одежда была обожжена по краям, но она всё равно не отступала.

— Сюда! — кричала она, перекрывая треск огня и крики. — Все сюда, быстрее!

Она сама бросалась обратно в пламя каждый раз, когда кто-то оставался внутри. Я видела, как она вынесла на руках маленького мальчика, которого придавило сломанной веткой. Видела, как почти волоком тащила старика, не способного идти. Кто-то пытался остановить её, схватил за руку, но она вырвалась и снова исчезла в дыму. Она не бросала никого до самого конца, а потом вдруг остановилась. Прямо посреди этого ада, среди дыма, криков и огня, она подняла голову вверх — туда, где за чёрными тучами уже не было видно ни неба, ни звёзд... И закричала.

— О, Великая Мать... Пожалуйста! — голос её сорвался, стал почти неузнаваемым. — Пожалуйста, помоги нам! Не забирай их! Пожалуйста!

Я никогда не забуду этот крик. Потому что в нём было всё — страх, отчаяние, ярость. И ещё вера. Настоящая, слепая, упрямая вера человека, который до последнего надеется, что его услышат. Она верила, что Эйва ответит. Даже тогда, когда вокруг уже горел весь лес. Даже тогда, когда её народ умирал у неё на глазах. Даже тогда, когда небо почернело, а земля трескалась под ногами. Она всё равно молилась, но Эйва не ответила. И тогда всё стало ещё хуже.

Мы почти добежали до реки.

Я помню это так ясно, будто всё произошло только вчера. Впереди уже была вода — тёмная, спокойная, удивительно спокойная среди всего этого ужаса. Она блестела между деревьями, совсем близко, и мне вдруг показалось, что если мы успеем добежать, всё закончится. Что там, у воды, нас уже не достанет ни огонь, ни дым. Мама бежала впереди. Отец крепко держал меня за руку. А потом земля под нашими ногами вдруг содрогнулась ещё раз. Сильнее, чем прежде. Раздался сухой, страшный треск. И прямо между нами раскололась земля. Я не сразу поняла, что произошло. Только почувствовала, как отец резко дёрнул меня назад, так сильно, что я едва не упала. Перед нами осыпались камни, вниз посыпалась земля, и мама, которая была всего в нескольких шагах впереди, вдруг вскрикнула. Под её ногами обрушился край тропы. Она поскользнулась, попыталась удержаться, но не успела.

— Нет! — закричал отец и бросился к ней сразу, не думая, и я тоже рванулась вперёд, но он оказался быстрее. Упал на колени у самого края, вытянул руку и успел схватить её. Я помню этот момент слишком хорошо. Мамины пальцы в его руке. Её лицо — белое от страха и пепла. И отца, который тянул её к себе изо всех сил. На одно короткое, невозможное мгновение мне показалось, что всё будет хорошо. Что он успеет. Что сейчас она выберется наверх, и мы снова побежим вместе. А потом сверху упало дерево. Огромное. Горящее. Я увидела только вспышку огня и поток искр. Потом — глухой удар. И всё исчезло.

Я не помню, как закричала. Не помню, как рванулась к ним, не чувствуя ни жара, ни боли. Помню только, что кто-то схватил меня сзади. Слишком крепко. Я вырывалась, царапалась, била руками, звала их, кричала так, что потом ещё несколько дней не могла говорить. Но дыма было слишком много. Огонь поднялся уже так высоко, что ничего нельзя было разглядеть. Ни их, ни тропы. Ничего.

А потом я увидела Варанг.  Вернее, сначала — её руки. Тёмные от сажи, в крови, с обожжённой кожей на запястьях. Они сомкнулись вокруг меня так крепко, что я не могла вырваться, как ни пыталась. Я всё ещё рвалась вперёд, туда, где за стеной огня исчезли мои родители, всё ещё не понимала, не принимала, что не успела. Мне казалось, если я побегу сейчас, если только доберусь до них, они будут там. Живые. Просто ждут меня.

— Нет! — кричала я, задыхаясь от дыма и слёз. — Папа! Мама!

Я била её кулаками, царапалась, пыталась вырваться, но Варанг только прижимала меня к себе ещё крепче. Я чувствовала, как быстро и тяжело бьётся её сердце, как дрожат её руки, и только тогда поняла, что она тоже плачет. Слёзы текли по её лицу, оставляя светлые дорожки на чёрной от копоти коже. Но она всё равно несла меня прочь. Шаг за шагом. Через дым, через огонь, через крики тех, кто ещё остался позади.

Я не помню, как мы выбрались. Эта часть исчезла, растворилась где-то между жаром, болью и паникой. Помню только, что в какой-то момент всё вдруг стало тихо. Не по-настоящему тихо — вокруг всё ещё кто-то плакал, кто-то звал по именам, кто-то тяжело дышал, — но после того ада эта тишина казалась почти ненормальной. Мы стояли у реки. Вода текла так же спокойно, как текла всегда, равнодушная, чистая, будто ничего не произошло. Будто всего в нескольких шагах от неё только что не погиб целый мир. Вокруг были те, кто выжил. Их оказалось мало. Намного меньше, чем должно было быть. Некоторые сидели прямо на земле, не двигаясь, глядя перед собой пустыми глазами. Кто-то плакал, тихо, беззвучно, словно внутри уже не осталось сил даже на это. Кто-то всё ещё звал тех, кто так и не пришёл. Я тоже искала родителей взглядом. Снова и снова. Смотрела на каждое лицо, на каждый силуэт, надеялась увидеть отца, услышать голос матери, почувствовать её руку на своих волосах. До самого конца. Даже тогда, когда уже начинала понимать. И именно это было хуже всего. Не тот миг, когда они исчезли за огнём, а этот — когда я впервые поняла, что больше никогда их не увижу.

Я подняла голову и посмотрела туда, где раньше был наш лес. Там больше ничего не осталось. Ни деревьев, ни домов, ни тропинок, по которым я бегала с самого детства. Только чёрная, выжженная земля и обугленные стволы, торчащие из неё, как сломанные кости. Дым всё ещё поднимался к небу тяжёлыми тёмными клубами, и его запах въедался в кожу, в волосы, в горло. Он пах гарью, мокрой землёй и смертью. Этот запах потом ещё долго не оставлял меня. Иногда мне казалось, что я чувствую его даже спустя годы.

Варанг стояла чуть поодаль. Очень прямая и  неподвижная. Она больше не плакала. Лицо её стало пустым, будто вместе с лесом внутри неё тоже что-то сгорело. Она смотрела вперёд, туда, где ещё недавно был наш дом, и не двигалась. Кто-то подошёл к ней — один из старших, кажется, тот, кто тоже потерял всю семью. Он долго молчал, будто не решался заговорить, а потом всё-таки спросил хрипло, почти шёпотом:

— Что нам теперь делать? — Варанг не ответила сразу. Она стояла так долго, что мне показалось — она вообще не услышала. Потом очень медленно подняла голову, посмотрела на почерневшее небо и сказала так тихо, что любой другой голос утонул бы в ветре, но её я услышала.

— Эйва оставила нас, — и тогда всё изменилось. Что-то надломилось не только в ней — во всех нас.

Потом были другие дни. Холодные, голодные, бесконечно длинные. Мы больше не возвращались к реке и не возвращались туда, где раньше стоял наш дом. Мы уходили всё дальше, всё выше, ближе к чёрным склонам вулкана, где земля ещё оставалась тёплой под ногами и где почти ничего не росло. Нас осталось слишком мало, чтобы жить как прежде, и слишком мало, чтобы верить, что однажды всё станет прежним. Мы спали прямо на камнях, прижимаясь друг к другу по ночам, потому что было холодно. Ели то, что удавалось найти. Иногда не ели вовсе. Дети плакали по ночам, думая, что взрослые не слышат. А взрослые думали, что мы не слышим их. Но мы слышали. Слышали, как они зовут тех, кто умер. Как плачут, закрывая лицо руками. Как спрашивают у Эйвы — почему. И не получают ответа.

А Варанг больше никогда не молилась. Она по-прежнему заботилась о нас, по-прежнему вела вперёд, находила еду, заставляла подниматься, когда мы уже не могли. Она не позволила нам умереть. Но с того дня я больше никогда не видела, чтобы она подняла голову к небу. Словно там больше никого не было.

Меня Варанг забрала к себе. В ту ночь мы остановились высоко в горах, среди чёрных камней и редких деревьев, уцелевших чудом. Ветер там был холодным, а земля под ногами всё ещё оставалась тёплой, словно где-то глубоко под ней продолжал тлеть огонь. Остальные спали вповалку, тесно прижавшись друг к другу, настолько, что не осталось сил ни на слёзы, ни на разговоры. Но я не могла уснуть. Я сидела, обняв колени, и смотрела в темноту, туда, где за склонами ещё поднимался к небу дым. Мне всё казалось, что мама вот-вот придёт. Что отец найдёт нас. Что всё это ошибка, страшный сон, который закончится, стоит только дождаться утра.

Варанг тоже не спала. Она сидела у самого входа, неподвижная, с прямой спиной, и смотрела вперёд. Её лицо было обращено к ночи, и в слабом свете костра оно казалось почти чужим — слишком спокойным, слишком пустым. Она не шевелилась так долго, что временами мне казалось: если подойти ближе, окажется, что она тоже превратилась в камень.

— Почему? — спросила я наконец, сама не зналя, о чём именно спрашиваю. Почему сгорел лес? Почему умерли мои родители? Почему Эйва ничего не сделала? Почему это случилось именно с нами..?

Варанг молчала долго. Так долго, что я уже решила: она не ответит. Но потом она всё-таки заговорила, не оборачиваясь, всё так же глядя в темноту.

— Я не знаю, — это оказалось страшнее всего. Потому что взрослые всегда знают. Даже если не могут помочь, даже если лгут, говоря, что всё будет хорошо, — всё равно внутри тебя остаётся уверенность, что они понимают больше. Что они знают, как жить дальше, как пережить это, как не умереть. А Варанг не знала. И если не знала она, значит, не знал никто.

Я заплакала. Тихо, почти беззвучно, так, чтобы остальные не услышали. Я не хотела, чтобы кто-то видел, как мне страшно. Но слёзы всё равно текли, и я никак не могла их остановить. Варанг услышала и поднялась не сразу, будто каждое движение давалось ей через силу. Потом подошла ко мне и села рядом. Я помню это очень ясно: она ничего не сказала, не попыталась успокоить, не пообещала, что всё будет хорошо. Она просто осторожно обняла меня. Так осторожно, словно боялась, что если коснётся слишком сильно, я тоже исчезну. Я уткнулась лицом ей в плечо и заплакала уже по-настоящему, не пытаясь сдержаться. А она сидела рядом и держала меня так крепко, будто в тот момент мы обе были единственным, что осталось друг у друга.

С того дня я осталась с ней. Сначала потому, что мне больше некуда было идти. А потом прошло время. Я росла. Мы все росли среди камней, холода и голода. Лес вокруг нас уже никогда не стал прежним, как и мы сами. Варанг больше никогда не говорила со мной о той ночи. Никогда не вспоминала моих родителей. Никогда не произносила имя Эйвы. Вместо этого она начала учить меня.

Сначала — держать нож. Мои пальцы были слишком маленькими, и оружие казалось тяжёлым, неудобным, почти чужим. Но она снова и снова вкладывала его мне в руку, пока я не научилась сжимать рукоять правильно. Потом научила двигаться бесшумно. Слышать каждый звук, замечать следы. Смотреть на других и сразу понимать, что они собираются сделать. Она учила стрелять, научила не доверять и никогда ждать помощи.

— Если хочешь выжить, — говорила она, — никто не должен быть сильнее тебя.

Она научила меня не плакать, не бояться и не верить. И я училась у неё всему... Потому что так было легче. Потому что если перестать надеяться, перестаёт быть больно.

С каждым годом в ней становилось всё меньше той женщины, которую я увидела тогда среди огня. Той, что стояла посреди горящего леса, с лицом в саже и слезами на щеках, и молилась Эйве, прося спасти свой народ. И всё больше — той, которую теперь боялись все. Холодной и жестокой. Той, что смотрела на чужую боль так, будто больше не помнила, что это такое.

Иногда мне кажется, что настоящая Варанг умерла тогда, там, в огне, вместе с лесом. Вместе с моими родителями. Вместе со всем, что у нас было, а всё, что осталось потом, — только пепел.

~•~•~•~•~•~•~•~•~•

Тревогу подняла я, но не сразу. Несколько долгих секунд я всё ещё стояла на берегу, глядя туда, где вода уже скрыла их. Там, где ещё мгновение назад был Нетейам, теперь оставалась только тёмная река и расходящиеся по её поверхности круги. Лес за моей спиной шумел всё громче. Голоса приближались. Только тогда я резко вдохнула, вытерла кровь с руки о бедро и закричала:

— Они сбежали!

Крик разорвал ночь, почти сразу со всех сторон послышались шаги, треск ветвей, чьи-то голоса. Кто-то выругался, кто-то бросился к деревьям, где ещё недавно были привязаны пленники. Я сделала шаг назад, заставляя себя выглядеть так, будто тоже только сейчас поняла, что произошло.

Первой появилась Варанг. Она вышла из темноты быстро, почти бесшумно, и остановилась у пустого места, где должны были сидеть Салли. Несколько секунд она ничего не говорила. Её взгляд скользнул по разрезанным верёвкам, по примятой траве, по следам у воды. Потом она увидела тела. Один лежал чуть поодаль, лицом вниз, второй — у корней дерева. Кровь уже успела впитаться в землю. Все вокруг заговорили сразу.

— За ними!

— Они не могли уйти далеко!

— К реке!

Но Варанг даже не повернула головы. Она медленно подошла к первому воину и опустилась рядом с ним на колени. Перевернула его на спину и посмотрела на рану. Слишком внимательно. И я знала этот взгляд. Она пока не злилась. Варанг провела пальцами по краю раны, потом поднялась и подошла ко второму. Лезвие вошло точно между рёбер. Со спины. Быстро и без колебаний. Так не убивали врагов в бою. Так убивали свои.

Я почувствовала, как внутри всё медленно холодеет. Потому что она тоже это поняла. Варанг очень медленно поднялась и посмотрела на меня. Ничего не сказала, только посмотрела. Но в этом взгляде было столько, что мне вдруг стало трудно дышать. Словно она уже знала... или почти знала. Вокруг всё ещё шумели остальные. Кто-то уже звал икраны, кто-то спорил, в какую сторону ушли беглецы. Но Варанг стояла неподвижно. Её взгляд не отрывался от меня.

— Они ушли к воде, — сказала я первой, прежде чем молчание стало опасным. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Если поторопиться, их ещё можно догнать, — она всё ещё молчала. Потом очень медленно подошла ближе.

— А ты почему жива? — спросила она тихо. Сердце ударило слишком сильно.

— Что?

— Если они убили моих воинов, — произнесла Варанг, не повышая голоса, — почему не убили тебя? — вокруг сразу стало тише. Я почувствовала на себе чужие взгляды.

— Потому что я пришла позже, — ответила я. — Они уже бежали, — ложь прозвучала почти правдой. Варанг долго смотрела на меня. Потом вдруг протянула руку и коснулась моей щеки.

— Не лги мне, Тей'ана, — сказала она совсем тихо. От её голоса по спине прошёл холод, но я всё равно не отвела взгляд.

— Я не лгу, — ещё несколько секунд она смотрела так, будто пыталась увидеть что-то под моей кожей, под словами, под лицом. Потом убрала руку и резко обернулась к остальным.

— За ними, — сказала она. — Искать будет с воздуха, — воины сорвались с места, а я осталась стоять. И только когда Варанг прошла мимо, я услышала, как она совсем тихо, так, чтобы никто больше не услышал, добавила, — а с тобой я поговорю позднее.

И впервые за много лет мне стало по-настоящему страшно.

Я поднялась на икрана одной из последних. Пальцы плохо слушались, когда я затягивала ремни, и только со второй попытки мне удалось соединить куру. Существо подо мной нервно дёрнуло крыльями, будто тоже чувствовало запах крови и тревоги, стоявший в воздухе. Варанг уже была впереди. Она сидела на своём икранe неподвижно, прямая, как копьё. Даже отсюда, со спины, я видела, как напряжены её плечи. Она не обернулась ни разу, не посмотрела на меня. Но мне всё равно казалось, что она чувствует каждое моё движение.

— К реке, — коротко сказала она и мы поднялись. Ночь встретила нас холодным ветром. Лес под нами был почти чёрным, только река серебрилась между деревьями, извиваясь, как длинный шрам. Мы летели низко. Так, чтобы можно было увидеть движение у воды, следы на берегу, сломанные ветви. Я смотрела туда, куда смотреть было нельзя. На тёмную поверхность реки. На противоположный берег. На каждую тень между деревьями. Мне казалось, что я снова увижу его. Может быть, мелькнёт силуэт. Может быть, он обернётся. Может быть, ещё не поздно. Но под нами был только лес.

Один из воинов впереди что-то крикнул и резко повёл икрана вниз. Остальные сразу последовали за ним... Я тоже. На берегу были следы. Свежие. Смятая трава, глубокие отпечатки ног, следы воды на камнях. Они действительно выбрались здесь. Я узнала отпечаток сразу. Чуть глубже остальных, тяжёлый, неровный. Он шёл последним. Нетейам. Я замерла на мгновение, глядя на этот след слишком долго.

— Они были здесь, — сказал кто-то.

— Недавно, — ответил другой. Варанг ничего не сказала. Она спрыгнула на землю и присела возле берега. Провела пальцами по влажной траве, потом посмотрела дальше, вдоль реки.

— Здесь теряется, — сказала она. — Они улетели, — Варанг остановилась. Она стояла неподвижно, глядя перед собой, и я вдруг поняла, что она знает. Варанг медленно подняла голову. — Возвращаемся, — сказала она. Никто не посмел спорить. Мы снова поднялись в воздух. Обратно летели молча.

Ветер бил в лицо, волосы путались, холод пробирался под кожу, но мне всё равно казалось, что я горю. Я летела чуть позади остальных и всё смотрела вниз. На лес, реку и темноту. Где-то там, далеко впереди, были они.

Живые.

Я должна была почувствовать облегчение. Но вместо этого внутри было только что-то тяжёлое, почти невыносимое. Потому что с каждым взмахом крыльев я всё дальше улетала от него. И всё ближе — к Варанг. Когда впереди показались чёрные скалы и огни нашего лагеря, у меня вдруг появилось чувство, которого не было уже очень давно. Мне не хотелось возвращаться домой.

Когда мы опустились, лагерь ещё не спал. У костров стояли на'ви. Кто-то ждал нас, кто-то уже знал, что мы вернулись без пленников. Разговоры стихли почти сразу, как только икраны коснулись земли. Я соскользнула вниз одной из последних. Ноги подогнулись от усталости, но я заставила себя выпрямиться.

Варанг шла впереди, и толпа сама расступалась перед ней. Она остановилась у самого большого костра, там, где обычно говорила со всеми, когда нужно было что-то решить. Несколько секунд она молчала, обводя взглядом лица.

— Сегодня от нас ушли пленники, — сказала она спокойно. —И среди нас есть тот, кто помог им.

По лагерю прошёл глухой, тяжёлый шёпот. Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Варанг медленно повернула голову и посмотрела на меня. Мне показалось, что весь лагерь сделал вдох одновременно.

— Выйди вперёд, Тей'ана, — я не двинулась сразу. Всего на мгновение я увидела, как изменились лица вокруг. Как на'ви начали понимать. Как кто-то отступил на шаг, будто я уже стала чужой.

Потом я всё-таки сделала пару шагов в сторону Варанг и остановилась напротив Варанг. Она была совсем близко. Я видела копоть у неё под глазами, тонкую полоску крови на шее, растрепавшиеся волосы. Она выглядела усталой. Старой. Но глаза у неё были холодными.

— Посмотри на меня, — сказала она, я подняла голову. — Ты знаешь, что бывает с предателями? Я вырастила тебя, Тей'ана... Я знаю, как ты убиваешь. Эти удары были твоими. Ты убила их, — тихо произнесла Варанг. — Своих, — я ничего не ответила. — Скажи, что я ошибаюсь.

Я молчала, потому что если бы солгала сейчас, это было бы ещё хуже. Вокруг стало так тихо, что я слышала, как потрескивает огонь.

— За что? — спросил кто-то из толпы.

— Почему?

Я не знала, что ответить. Не могла же сказать: потому что он попросил меня пойти с ним. Потому что впервые за много лет кто-то посмотрел на меня так, будто я не чудовище. Варанг долго смотрела мне в лицо. Потом очень медленно кивнула.

— Привяжите её! — я даже не дрогнула. Двое воинов подошли ко мне. Я знала их с детства. Один когда-то учил меня стрелять. Второй носил меня на плечах, когда я была маленькой. Теперь они не смотрели мне в глаза. Меня подвели к чёрному столбу у края лагеря. К тому самому, к которому обычно привязывали пленных. Верёвка впилась в запястья слишком туго. Руки подняли вверх, привязывая к дереву так, что я едва касалась земли ногами. Я смотрела прямо перед собой. Варанг подошла медленно. В её руке была плеть — тонкая, длинная, из высушенной кожи. Я не помнила, чтобы ею когда-нибудь пользовались.

— Ты была моей дочерью, — сказала Варанг тихо и я всё-таки посмотрела на неё.

— И всё ещё ею остаюсь, — ответила я раньше, чем успела подумать. Что-то дрогнуло в её лице всего на секунду. Потом исчезло. Первый удар обжёг спину так резко, что перед глазами вспыхнуло белым. Я вцепилась пальцами в верёвку, но не издала ни звука.

Второй был сильнее. Я услышала, как кто-то в толпе отвернулся. Кто-то другой тихо выдохнул. А потом Варанг подошла ближе. Так близко, что я почувствовала запах дыма от её кожи.

— Почему ты им помогла? — спросила она почти шёпотом. — Может это из-за того юноши?  — и вот тогда я дрогнула, резко подняв голову и встретилась с ней взглядом.

— Ты не понимаешь, — сказала я тихо.

— Тогда объясни, — ответила она, но я не смогла, потому что сама не понимала.

Почему не смогла убить его. Почему всё ещё видела его лицо. Почему мне казалось, что вместе с ним ушло что-то, чего у меня никогда раньше не было.

Варанг долго смотрела на меня. Потом подняла руку, и один из воинов шагнул вперёд, чтобы развязать верёвки. Я едва удержалась на ногах, когда руки опустились. Спина горела. Перед глазами всё ещё темнело. Но хуже всего было не это. Варанг подошла совсем близко и взяла меня за подбородок, заставляя смотреть на неё.

— У тебя есть один шанс, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только я. — Найди мальчишку, — меня замерло сердце. — И если не сможешь привести его ко мне... убей. Так ты докажешь, что до сих пор верна своему клану, — я смотрела на неё, не дыша. — Иначе, — сказала Варанг, — когда вернёшься, умрёшь ты. Жизнь за жизнь, смерть за смерть! Ты убила двоих, но я прощу тебя, если сделаешь, как сказала.

Несколько секунд я просто стояла, глядя на неё. Мне казалось, что я всё ещё слышу шум реки. Вижу его руку, протянутую ко мне в темноте.

«Ты можешь выбрать другую жизнь... Тей'ана».

Я почти засмеялась, потому что другой жизни не было. Была только эта: кровь, огонь, Варанг и я.

— Хорошо, — медленно опустив голову, сказала я.  Слово прозвучало чужим. Варанг отпустила меня сразу. Будто и не сомневалась, что я соглашусь. Будто знала: мне больше некуда идти.

Кто-то принёс моего икрана. Я подошла к нему медленно. Спина горела так, что каждое движение отдавалось болью где-то под рёбрами. Я чувствовала, как по спине всё ещё медленно стекает кровь. Икран нервно дёрнул головой, когда я положила ладонь ему на шею,  наверное почувствовал.

— Тише, — сказала я хрипло, не зная, кому именно. Ему... Или себе.

Сесть было почти невозможно. Когда я перекинула ногу через седло, перед глазами на мгновение потемнело. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не издать ни звука. Внизу, у костров, стояли на'ви моего клана. Те, кого я знала всю жизнь. Никто не смотрел на меня как прежде. Варанг стояла чуть поодаль, неподвижная. Чёрная на фоне огня. Я отвела взгляд первой, потом соединила соединила куру. И мы поднялись в воздух.

Ночь встретила меня холодом.

Ветер сразу ударил в лицо, в раны на спине, в глаза, полные дыма и усталости. Подо мной тянулся лес — бесконечный, тёмный, чужой. Где-то далеко серебрилась река. Та самая. Я не знала, куда лечу. Не знала, где искать его.
Ю Не знала даже, жива ли его семья, добрались ли они домой, или течение унесло их куда-то ещё. Я просто летела вперёд, потому что если остановлюсь, придётся вернуться. А возвращаться я не хотела.

Внизу медленно проплывали деревья, чёрные скалы, вода. Иногда мне казалось, что я вижу след, движение. Чью-то фигуру у реки, но это был только лес.

Я думала о нём.

О том, как он смотрел на меня тогда, на берегу. Как мягко произнёс моё имя... Будто оно значило что-то хорошее. Я не помнила, чтобы кто-то когда-нибудь произносил его так.

«Пойдём с нами».

Глупый.

Он ничего не знал обо мне. Ни о том, что я делала, ни о том, кем стала... и всё равно протянул руку. Я сжала поводья сильнее и подняла икрана выше, почти к самым облакам. Пожалуйста, подумала я вдруг. Впервые за много лет. Почти как тогда, когда была ребёнком. Пожалуйста... пусть у меня не получится.

Пусть я не найду его.