Осколки детства
Тогда. Дима, 8 лет
Тот день я запомнил навсегда.
Я вернулся из школы. Обычный день. Обычная двойка по математике. Я знал, что мама будет ругаться, но не сильно — она последнее время была какая-то тихая. Слишком тихая.
Я скинул рюкзак в прихожей.
— Мам! Я пришёл! — крикнул я.
Тишина.
— Мам?
Никто не ответил.
Я прошёл на кухню — пусто. В комнате — пусто. Странно. Она почти никогда не уходила. Я подошёл к двери ванной. Она была закрыта, но не до конца. Я толкнул её.
Вода была везде. На полу. На стенах. Она текла через край ванны и падала вниз мутными ручьями.
Я заглянул внутрь и замер.
Мама лежала в воде. Её голова была под водой. Волосы раскинулись мокрыми змеями. Она не двигалась. Не дышала. Не слышала меня.
— Мам? — мой голос был тонким, чужим.
Я подошёл ближе. Потрогал её за плечо.
— Мамочка, вставай... — прошептал я.
Она не вставала.
Я заплакал. Сначала тихо, потом всё громче. Я тянул её за руку, хотел вытащить, но она была тяжёлой. Очень тяжёлой.
Потом приехали врачи. И полицейские. Кто-то укутывал меня в одеяло, что-то говорил, но я не слышал.
Я смотрел на дверь ванной. Она была открыта. Я видел край ванны. И капли воды, которые всё ещё падали оттуда.
Маму увезли. А я остался сидеть на полу в коридоре, мокрый, в своей школьной форме, и сжимал в кулаке резинку для волос, которую нашёл на полу.
Она упала с её головы, когда я её тряс.
Я засунул резинку в карман и поклялся себе больше никогда не плакать.
---
Отцу было плевать.
Он приехал через три дня. Посмотрел на меня холодными глазами, такими же, как у меня сейчас. Сказал: «Жить будешь у меня. Не ной. Не позорь». Он даже не спросил, как я. Не обнял. Не сказал, что всё будет хорошо.
Через год он привёл в дом чужую тётеньку с дочкой. Сказал: «Это твоя новая мать». Меня никто не спрашивал.
Я не вписался в их семью. Был лишним. Чужим. Когда я учился в шестом классе, отец сказал: «Ты уже взрослый. Справляйся сам». Он купил мне маленькую квартиру, оставил деньги на пару месяцев и исчез.
Иногда звонил. Спрашивал, не умер ли я. Я не умирал. Хотя иногда хотелось.
Я научился быть один. Научился драться. Научился не верить. Никому.
А потом появилась Синеглазка.
---
Сейчас.
Я шёл по улице, сунув руки в карманы. Надо было найти подработку — деньги заканчивались, а гонки не всегда приносили выигрыш. Я зашёл в небольшой магазин электроники. Табличка на двери: «Требуется продавец-консультант».
Внутри пахло пластиком и новыми телефонами. Я огляделся и замер.
У витрины стоял он.
Мой отец.
Седой, в дорогом пальто, с этим вечным холодным лицом. Он разглядывал какой-то телефон, но, почувствовав мой взгляд, поднял голову.
И посмотрел на меня.
Он не удивился. Будто ждал.
— Дима, — кивнул он, как будто мы виделись вчера.
— Алексей Николаевич, — ответил я так же холодно.
Он усмехнулся.
— Что, работу ищешь?
— А тебе какое дело?
Он отложил телефон и повернулся ко мне.
— Живёшь один? Денег нет? — он осмотрел меня с ног до головы. — Выглядишь паршиво.
— Я всегда так выгляжу, — отрезал я. — Ты не замечал раньше, зачем сейчас заметил?
Он помолчал. Потом сказал:
— Возвращайся домой. Я помогу тебе с учебой, с работой. Хватит шляться по улицам и позорить фамилию.
Я усмехнулся.
— Какую фамилию? Ту, которую ты опозорил, когда бросил восьмилетнего пацана? Или ту, которую ты променял на чужую тётку?
— Не умничай, — голос отца стал жёстче. — Я предлагаю тебе шанс.
— Шанс на что? Стать таким, как ты? Холодным, одиноким, богатым ублюдком без сердца?
Он сжал челюсть. Это была его старая привычка — злиться и не показывать этого.
— Я вырастил тебя, — сказал он тихо. — Дал деньги. Квартиру.
— Ты купил себе спокойствие, — ответил я. — А меня не вырастил. Меня вырастила улица. И гонки. И мать, которая захлебнулась в собственной ванной, пока ты был на работе.
Его лицо дёрнулось. Я попал в точку.
— Не смей, — процедил он.
— Что не смей? Говорить правду? — я шагнул к нему. — Ты не был мне отцом. Никогда. И не станешь. Так что засунь свой шанс знаешь куда?
Я развернулся и пошёл к выходу.
— Дима! — крикнул он мне вслед.
— Пошёл ты, — бросил я, не оборачиваясь.
Вышел на улицу и глубоко вдохнул. Воздух был сырым, пахло дождём.
Руки дрожали. Но не от страха. От злости. От боли, которую я копил годами.