Первый..
Мы сидели на качелях и смотрели на закат. Внизу, далеко-далеко, виднелись маленькие дома, похожие на игрушечные, и тонкая нитка реки, которая светилась в лучах уходящего солнца. Ветер стих, и стало тихо. Так тихо, что я слышала своё дыхание.
И его дыхание тоже.
Барсов молчал. Я молчала. Но это было странное молчание — не враждебное, как в школе, а какое-то... другое. Будто мы оба боялись нарушить эту хрупкую тишину.
Я украдкой посмотрела на него. Он сидел рядом, откинувшись на цепях качелей, и смотрел куда-то вдаль. В профиль он был ещё красивее. Резкая линия челюсти, тёмные волнистые волосы, которые ветер чуть шевелил, и эта его вечная лёгкая усмешка, которая сейчас почти исчезла.
— Нравится смотреть? — спросил он, усмехнувшись, не поворачивая головы.
Я вздрогнула и быстро отвернулась.
— Даже не думала, — слегка покраснев, ответила я.
— Врёшь, — с улыбкой сказал он.
Он повернулся ко мне, и я снова увидела его глаза. Тёмные, бездонные, с этими искрами, которые сводили с ума всех девчонок в школе. И меня, кажется, тоже начинали сводить, что было очень и очень плохо.
— Зачем ты меня сюда привёз? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Серьёзно. Только не говори, что из-за компота.
Барсов усмехнулся, но как-то грустно, что ли.
— А если скажу, что просто захотел?
— Не поверю.
— Правильно, — он замолчал на секунду. — Не поверишь.
Он провёл рукой по волосам и посмотрел на небо, где уже загоралась первая звезда.
— Ты знаешь, что такое одиночество, Полина? — спросил он тихо. Я даже удивилась — он впервые назвал меня по имени. Не «синеглазка», не «идиотка», а по имени.
— Знаю, — ответила я честно. — Каждый день.
Он кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Я тоже. С пяти лет. — Его голос стал почти безразличным, но я чувствовала, что это напускное. — Мать умерла. Отец... ему плевать. Живёт своей жизнью, про меня забыл. Я сам по себе. Всегда.
Моё сердце сжалось. Я не знала, что сказать. Как утешить человека, который никогда не просил утешения?
— А гонки? — спросила я осторожно. — Это тоже из-за одиночества?
— Гонки — это единственное место, где я чувствую себя живым, — сказал он, не глядя на меня. — Когда ревёт мотор и ветер бьёт в лицо, я перестаю думать. Обо всём. О доме. О прошлом. О том, что меня никто не ждёт.
Он замолчал. Я молчала.
А потом он посмотрел на меня. Прямо. В глаза. И сказал то, от чего у меня перехватило дыхание:
— А сегодня я впервые не захотел гонять. Я захотел... просто сидеть здесь. С тобой.
Я не знала, что ответить. Мои щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. Это был не тот Барсов, которого я знала. Не насмешливый придурок из школы. Не опасный хулиган, от которого все шарахались.
Он был просто... живым. Настоящим.
— Почему я? — выдохнула я еле слышно. — Почему не Настя? Не другие?
Он усмехнулся уголком губ.
— Потому что ты первая, кто послал меня. Сказала, что я придурок. Не побоялась. — Он сделал паузу. — А ещё у тебя глаза... такие, будто ты видишь меня насквозь. И мне это... не нравится. Но и не бесит уже.
Он снова замолчал, откинулся на качелях и закрыл глаза.
Я сидела рядом и смотрела на закат, который уже почти погас, оставляя на небе розово-фиолетовые разводы. Где-то внизу зажглись первые фонари. Стало прохладно, но его худи грело меня.
— Дима, — сказала я тихо. Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Спасибо. За сегодня.
Он не ответил. Только слегка кивнул и снова закрыл глаза.
Я аккуратно протянула руку к его. Его пальцы были холодными — то ли от холода, то ли от боли в душе. Он вздрогнул от прикосновения и открыл глаза.
— Ты сумасшедшая, синеглазка... — прошептал он и медленно встал. — Пошли.
— Что? Куда?
— Секрет, — усмехнулся Барсов.
Я встала, и мы пошли в неизвестном направлении. Мы всё ещё держали друг друга за руки, не желая отпускать.
Через минут пять мы подошли к морю. Солнце клонилось к горизонту, и море загоралось всеми оттенками розового и золотого. Волны, словно не желая прощаться с днём, мягко лизали песок, оставляя на нём сверкающие дорожки. Небо над водой переливалось акварелью — от нежного персикового у линии горизонта до глубокого сиреневого в вышине. Чайки где-то вдалеке прощались с уходящим днём. Было тихо. Было красиво. Было так, будто весь мир замер только для двоих.
— Ничего себе... так красиво... — прошептала я и посмотрела на Диму.
В его бездонных глазах отражался закат с водой. От его взгляда моё сердце замирало. Что он творит со мной, чёрт возьми?
Дима посмотрел на меня и прошептал:
— Ты знаешь, что творишь со мной?
— А ты?
Дима подошёл ко мне вплотную. Мягко и нежно заправил прядь моих светлых волос за ухо. Наклонился к моему лицу и поцеловал.
Его губы нежно коснулись моих. Море накатывало на берег. Это был почти невинный, детский поцелуй: просто чмок, томный, тягучий... Но почему-то в этом прикосновении я исчезла, словно меня и не было.
Время остановилось. Весь мир сузился до его рук на моей талии, до шума прибоя, до солёного привкуса на губах — то ли от моря, то ли от него. Чайка крикнула где-то вдалеке, волна ушла, а он всё не отпускал меня. Будто боялся, что если разомкнёт объятия, я растворюсь в этом закате.