Приворот

Лифт поднимался медленно. Минхо стоял в углу кабины, смотрел на своё отражение в зеркальных стенах и пытался унять дрожь. Он не был трусом — ангелы не боятся ни демонов, ни смерти, ни даже самого начальства на небесах. Но сейчас он боялся. Потому что шёл не на битву, не на переговоры, а к тому, кто заставлял его чувствовать себя живым. И это было опаснее любого оружия.

Двери открылись. Коридор пах дорогим ковролином и цветами — лилиями, наверное, теми самыми, с браслета Феликса. Минхо сделал шаг, потом ещё один. Позвонить в дверь или войти без стука? Хёнджин сам сказал «приезжай», значит, ждёт. Минхо провернул ручку — дверь оказалась не заперта.

Пентхаус встретил его тёплым полумраком. Горело несколько ламп у бара и подсветка за телевизором, где на паузе застыла очередная дорама — та самая «Истинная красота», которую Хёнджин смотрел уже в сотый раз. Сам демон сидел на кожаном диване в своей легендарной розовой пижаме с пони. На носу — смешные круглые очки. В руке — бокал красного вина. Волосы рассыпаны по плечам, влажные — похоже, он только что мылся.

— О, пришёл, — сказал Хёнджин, не поворачивая головы. — А я уж думал, ты передумаешь.

— Я не передумал, — Минхо закрыл дверь, прошёл в гостиную, остановился у журнального столика. — Но я не уверен, что это хорошая идея.

— Хорошие идеи — это скучно. Раздевайся, проходи, садись. Не стой как памятник.

— Я не буду раздеваться.

— Как хочешь, — Хёнджин наконец повернулся, посмотрел на Минхо, и его взгляд сразу изменился — расслабленная лень исчезла, сменившись напряжённым вниманием. — Ты чего это? Лицо в синяках. Кровь на футболке. Где ты был, в мясорубке?

— Ничего, — буркнул Минхо, отворачиваясь. — Не твоё дело.

— Моё, — Хёнджин поставил бокал, поднялся с дивана. В пижаме с пони он выглядел нелепо, но когда приблизился, вся нелепость ушла. Остался демон. Опасный, внимательный, тревожный. — Кто тебя?

— Я сказал — не твоё дело.

Хёнджин не отстал. Он подошёл вплотную, коснулся пальцами подбородка Минхо, повернул его голову к свету. Осмотрел синяк на скуле, потом на челюсти.

— Это ангел бил? Ангельские следы — они другие. Или ты с демоном дрался? — он нахмурился. — Только не говори, что с Феликсом.

— С Сынмином, — сдался Минхо. — Мы немного... повздорили.

— Из-за чего?

— Из-за тебя. Из-за него. Из-за всего.

Хёнджин усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Драка из-за любовного треугольника. Классика жанра. Я бы сказал, что польщён, но это не так.

— Я не просил твоей оценки.

— А я её даю.

Они стояли в полуметре друг от друга. Хёнджин всё ещё держал его за подбородок, и Минхо почему-то не отстранялся. Пальцы демона были горячими — слишком горячими для человека, нормальной температуры. Они жгли ангельскую кожу, но Минхо не хотел, чтобы это прекратилось.

— Больно? — спросил Хёнджин, проведя кончиком пальца по скуле.

— Не очень.

— Врёшь. Ангелы чувствуют боль так же, как люди. Просто терпеть умеют лучше.

— Откуда ты знаешь?

— Я наблюдательный демон, — Хёнджин убрал руку, но не отошёл. Вместо этого он наклонился и... поцеловал синяк. Легко, едва касаясь губами. Сначала скулу, потом уголок губ, потом челюсть, где начинался отёк.

Минхо замер. Сердце, которого у ангелов вроде бы не должно быть, заколотилось где-то в горле.

— Что ты делаешь? — выдохнул он.

— Заживляю, — ответил Хёнджин, и поцеловал ещё раз — прямо в разбитую губу, где кровь давно запеклась, но боль ещё не прошла. — Демонский поцелуй снимает боль быстрее любой мази. Проверено на себе.

— Ты... у тебя нет лицензии на медицинскую деятельность.

— А мне и не надо.

Минхо закрыл глаза. Он чувствовал тепло губ Хёнджина на своей коже, и боль действительно уходила — не физическая, та, что внутри. Которая накопилась за дни, недели, месяцы. Которая мешала ему дышать и спать. Которая была сильнее любых правил.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал он, не открывая глаз.

— Потому что терпеть не могу, когда ты плачешь внутри. Ты думаешь, не видно, а я вижу.

— Я не плачу.

— Плачешь. По-своему. По-ангельски. Когда не показываешь виду.

Поцелуй в шею, там, где тоже был след от удара — Сынмин задел ключицу, когда Минхо уклонялся. Губы Хёнджина скользнули по коже, задержались на яремной вене, и Минхо почувствовал, как по позвоночнику пробежал ток.

— Остановись, — попросил он. — Или я... я не выдержу.

— Не выдержишь чего? — Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Любви? Поцелуев? Или того, что я могу быть нежным?

— Всего.

— Слишком поздно, Минхо. Ты уже здесь. Ты сам пришёл. Я тебя не держу.

— Знаю, — Минхо открыл глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы, которые ангелы не могут сдерживать, если сломаны все барьеры. — Я не знаю, что со мной происходит. Ты бесишь меня до чёртиков. Ты носишь розовую пижаму. Ты смотришь дурацкие дорамы. Но когда ты рядом, я... я чувствую себя не ангелом, не хранителем, не солдатом. Я просто... существую. Без правил, без обязанностей, без вечного «должен». Только ты и я.

— И Феликс, — добавил Хёнджин.

— И Феликс, — кивнул Минхо. — Я не могу без него. И не могу без тебя.

— Двойной любовный треугольник. Редкий случай.

Хёнджин взял его лицо в ладони, стёр слёзы большими пальцами.

— Слушай, ангел. Я не знаю, что из этого выйдет. Может, мы перебьём друг друга. Может, сожжём вселенные. Может, сойдёмся втроём и будем пить клубничные латте до конца времён. Но давай не решать всё сразу. Давай просто... будем рядом. Дышать. Целовать раны. Драться. Мириться.

— Это звучит как план.

— Это звучит как отсутствие плана. Но с тобой, — Хёнджин усмехнулся, — с тобой любой план — говно. Потому что ты непредсказуемый идиот.

— Сам идиот.

— Согласен.

Хёнджин наклонился для поцелуя — на этот раз не раны, а губы, в настоящий. Минхо не отстранился. Он медленно, неуклюже — он никогда не целовался раньше, ангелам это не положено — положил руки на плечи демона. Вдохнул запах дыма, вина и чего-то сладкого — может, пижамы с пони, кто знает.

Их губы встретились.

Поцелуй был мягким, почти робким. Не тем страстным натиском, которого можно было ожидать от демона. И не ледяным прикосновением, какое бывает у ангелов. Просто тепло. Просто два потерянных существа, которые нашли друг друга.

А потом дверь пентхауса распахнулась с грохотом.

— Зайчик, я пришёл! Прости, что долго, я...

Феликс замер на пороге.

Он только что приехал — хотел сделать Хёнджину сюрприз, купил по дороге бутылку того самого вина, которое они пили в ресторане. У него в руках была красная бутылка в плёнке, на губах — улыбка, в глазах — надежда. Всё это разбилось об одну картину: Хёнджин в розовой пижаме, обнимающий Минхо за талию, их губы в сантиметре друг от друга, лица — такие интимные, такие чужие.

— ...нас, — закончил Феликс и сглотнул.

Минхо отшатнулся. Хёнджин не сделал движения — он смотрел на Феликса с выражением, в котором смешались вина, страх и какая-то странная решимость.

— Феликс, — сказал демон. — Это не...

— Ничего не говори, — перебил Феликс. Голос его дрожал. — Не надо. Я всё понял.

— Ты ничего не понял, — вмешался Минхо. — Мы просто говорили. Он залечивал мои раны.

— Раны? — Феликс посмотрел на лицо Минхо. Синяки, следы крови, припухлости. — Ты дрался?

— С Сынмином.

— Из-за... из-за меня?

— Из-за всего.

Феликс поставил бутылку на пол. Она глухо стукнула о паркет.

— Значит, вы тут обнимаетесь, целуетесь, залечиваете раны, а я? Я стою с дурацким вином и чувствую себя третьим лишним в собственной жизни.

— Ты не третий лишний, — сказал Хёнджин. Он наконец отпустил Минхо и сделал шаг к Феликсу, но тот отступил.

— Не подходи.

— Феликс...

— Сказал — не подходи!

Феликс почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он ненавидел плакать при других — это делало его уязвимым, маленьким, никчёмным. Но слёзы лились сами, и он не мог их остановить.

— Ты мне нравишься, Хёнджин, — сказал он, глотая слёзы. — Очень. Я не ожидал, что так будет. Ты демон, мафиози, ты одеваешься как клоун, но ты заботишься обо мне. Ты даришь браслеты, готовишь завтрак, ждёшь, пока я приду. И я... я хотел быть с тобой.

— Ты и есть со мной, — тихо сказал Хёнджин.

— А он? — Феликс указал на Минхо. — Почему он здесь? Почему он в твоей квартире? Почему вы целуетесь?

— Мы не целовались, — сказал Хёнджин. — Я целовал его раны. Это другое.

— Разве?

Минхо хотел что-то сказать, но не смог. Он стоял, прижавшись спиной к книжному шкафу, и смотрел на Феликса с болью, которую не мог скрыть. Его лицо, и без того побитое, стало серым.

— Феликс, — произнёс Минхо. — Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Но ты причинил, — сказал Феликс. — Оба вы причинили. Я люблю тебя, Минхо. Я уже говорил. Я люблю тебя с первого курса, с того дня, как ты зашёл в аудиторию и у тебя за спиной... у тебя тогда не было тени. Я подумал, что схожу с ума. А потом ты оказался ангелом. И я всё равно тебя полюбил. А Хёнджин... он пришёл, когда мне было плохо. Он заботился, он дарил тепло. И я полюбил его тоже. А теперь вы оба, блядь, стоите тут и смотрите на меня так, будто я — проблема.

— Ты не проблема, — сказал Хёнджин. — Ты — решение.

— Нет, — Феликс покачал головой. — Не сейчас. Я не могу.

Он развернулся и выбежал в коридор. На пороге запнулся, чуть не упал, но удержался, схватившись за косяк.

— Феликс! — крикнул Хёнджин и рванул за ним.

— Оставь! — Феликс уже был в лифте, нажимал кнопку первого этажа. — Оставь меня. Пожалуйста.

Двери закрылись.

Хёнджин успел только коснуться металлической створки. Она холодная, гладкая, бесполезная. По ту сторону был человек, которого он любил, и этот человек убегал от него.

— Блядь, — выдохнул демон и ударил кулаком в стену.

Штукатурка треснула. Кровь выступила на костяшках. Он не обращал внимания.

Минхо стоял в дверях пентхауса. В розовой пижаме с пони, со следами слёз на щеках — его собственных, ангельских.

— Что мы наделали? — спросил он.

— Не знаю, — Хёнджин обернулся. — Но мы это должны исправить.

— Как?

— Сначала дать ему остыть. А потом... потом найдём его. Вдвоём. И будем просить прощения. Всю жизнь, если надо.

Минхо подошёл к нему, взял за руку. Кровь с костяшек Хёнджина смешалась со слезами на пальцах ангела.

— Ты правда думаешь, что он нас простит?

— Не знаю, — повторил Хёнджин. — Но попытаться стоит.

Они стояли в пустом коридоре, два врага, которые вдруг стали почти друзьями, и смотрели на закрытые двери лифта, который уносил их общее счастье вниз, в ночной Сеул, где шёл дождь и плакали фонари.

Феликс бежал по улице, не разбирая дороги. Он промок насквозь, в руках не было ни вина, ни браслета — браслет он снял и зажал в кулаке, чтобы не пропал. Он бежал и плакал, и не знал, куда ему теперь идти. Домой? К Чанбину? Тот курит на балконе и молчит, когда Феликсу плохо. Но сейчас он не хотел молчания. Он хотел, чтобы его обняли. Но те, кто могли это сделать, остались там, наверху, в пентхаусе, пока он убегал.

— Я дурак, — сказал он себе под дождём. — Дурак, идиот, тряпка.

Он остановился под козырём какого-то магазина, закрыл лицо руками. Браслет больно впивался в ладонь — цветок лилии, подарок демона. Феликс посмотрел на него, потом на небо, где звёзд не было — только тучи и дождь.

— Что мне делать? — спросил он у темноты.

Темнота не ответила. Только дождь барабанил по жестяному козырьку, отбивая ритм разбитого сердца.