Приворот

После того как Феликс ушёл, Минхо долго сидел в раздевалке один. Скамейка перевёрнута, на полу золотые капли крови, в воздухе висит запах драки и сожалений. Он чувствовал себя дерьмом. Не потому что ударил Сынмина — удары заживут. А потому что сказал про крылья. Про то, чего не прощают даже демонам.

«Ты, который потерял крылья».

Он сам не знал, откуда это вылезло. Просто Сынмин всегда выглядел идеальным — причёска, рубашка, эта дурацкая улыбка. А за ней, возможно, пряталась боль, которую никто не видел. Минхо её не видел. Влепил в лицо самое больное, потому что самому было больно. Классика жанра, блядь.

Он встал, собрал свои вещи, вытер кровь с лица влажными салфетками (ангельская заживление шла быстро, но синяки ещё останутся на пару часов). Потом вышел в коридор и увидел Сынмина.

Тот сидел на подоконнике, смотрел в окно на дождь. На нём была новая рубашка (откуда взял — загадка), но на лице ещё оставался отёк от удара. И выражение — не злое, не обиженное. Пустое. Как будто внутри выключили свет.

— Сынмин, — сказал Минхо, подходя ближе.

— Отойди, — голос Сынмина был ровным, мёртвым.

— Нет.

— Я сказал — отойди.

— Я не отойду, пока не извинюсь.

Сынмин медленно повернул голову. В его глазах не было золотых искр — они потухли. Обычные карие, усталые.

— Извинишься? За что? За то, что назвал меня бесполезным? За то, что влепил в челюсть? Или за то, что напомнил о том, о чём я стараюсь забыть каждый день?

— За всё, — сказал Минхо. Голос его дрогнул. — За всё сразу. Я был мудаком. Я выместил на тебе свою боль, потому что ты оказался рядом. Это неправильно. Ты не заслужил.

— Не заслужил, — согласился Сынмин. — Но ударил ведь.

— И я ударил. И я сказал про крылья. Идиотские, несправедливые слова. Ты прав — я не знаю, что с тобой было. Я не имел права.

Сынмин молчал. Минхо стоял рядом, не зная, что ещё сказать. Слова казались пустыми. Он протянул руку — не для удара, а для того, чтобы просто коснуться плеча. Сынмин не отшатнулся, но и не двинулся навстречу.

— Садись, — сказал наконец Сынмин и подвинулся на подоконнике.

Минхо сел рядом. Дождь за окном барабанил по карнизу, по стеклу, по асфальту. В коридоре было тихо — все разошлись, только они вдвоём и эхо капель.

— Я не злюсь, — начал Сынмин. — Злился полчаса. Потом прошло. Ангелы не должны долго злиться — это забивает каналы связи с небом. Или я так себе оправдываю.

— Прости, — повторил Минхо.

— Слышал уже. Давай просто... я расскажу. Чтобы ты понял, почему нельзя шутить про крылья. И почему я иногда веду себя как мудак. И почему я ненавижу, когда меня трогают... кроме Чонина, с ним отдельная история.

Минхо кивнул. Он чувствовал, что сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, что изменит их отношения навсегда.

*** Сынмин начал говорить. Голос его был тихим, ровным, без надрыва — как у человека, который пересказывает старый сон.

— Ты знаешь, что ангелы не рождаются. Нас создают из света и пустоты. Загружают программу «служи и защищай» и отправляют на землю. Моя программа была стандартной — охранять одного человека, потом другого, потом третьего. Смена поколений, века идут, а мы всё те же. Мне было... не знаю, тысяча лет, может, больше. Я потерял счёт.

— И что случилось? — спросил Минхо.

— Я влюбился. В человека. В мальчика, которого охранял. Ему было шестнадцать, он играл на скрипке и улыбался так, что у меня внутри плавились все настройки. Я знал, что нельзя. Знал. Но ничего не мог с собой поделать. Я смотрел на него ночами, когда он спал. Я вставал между ним и любой опасностью. Я даже поговорил с ним один раз — представился старшим братом знакомого. Он назвал меня «хён». У меня тогда сердце остановилось на секунду.

— Человек? — переспросил Минхо.

— Да. Парень. Скрипач. Добрый, немного наивный. Он не знал, кто я. Для него я был просто странным парнем, который иногда появлялся в парке и слушал его игру. Я приходил каждый день. Сидел на скамейке, закрывал глаза и слушал. Это были лучшие часы моей жизни.

— А потом?

— Потом он вырос, поступил в консерваторию, нашёл девушку. Я должен был радоваться за него — это моя работа, защищать его счастье. Но я... я не мог. Я ревновал. К ней, к его успеху, к его будущему, в котором для меня не было места. Я стал совершать ошибки. Пропускал опасность, потому что отвлёкся на его улыбку. Один раз чуть не дал ему попасть под машину, потому что смотрел ему в глаза, а не на дорогу.

— Это серьёзное нарушение, — тихо сказал Минхо.

— Очень серьёзное. Меня вызвали наверх. Сказали: «Ты забыл свою функцию. Ты полюбил. Это не по правилам». Я попытался спорить, сказать, что любовь не может быть ошибкой, если она делает тебя лучше. Но они не слушали. Они сказали: «Ты больше не можешь летать».

— Оторвали крылья? — ужаснулся Минхо.

— Не прилюдно, нет. Это был ритуал. Меня привели в зал, где не было окон. Только белый свет. И голоса. Они читали формулы изгнания, и я чувствовал, как мои крылья — те самые, которыми я гордился — начинают гореть. Не в огне — внутри. Каждое перо отрывалось от плоти не физически, а... духовно. Я не мог летать с рождения, а теперь я чувствовал, что теряю саму возможность неба.

Сынмин замолчал. Его руки дрожали. Минхо не знал, что сказать — он никогда не слышал такой истории. Среди ангелов было не принято говорить о наказаниях. Те, кого наказывали, просто исчезали.

— Я не умер, — продолжил Сынмин. — Но перестал быть полноценным ангелом. Мне оставили силы, оставили бессмертие, но забрали крылья. И чувства. Частично. Я мог любить, но любая сильная эмоция напоминала мне о боли. Я до сих пор помню, как это было — последний взмах крыльями. Я летел над морем, и мне казалось, что я могу долететь до звёзд. А потом ничего. Пустота.

— Ты поэтому пришёл в университет? — спросил Минхо. — Чтобы спрятаться среди людей?

— Чтобы присматривать за такими, как ты, — поправил Сынмин. — Меня отправили в твоё подчинение. Сказали: «Следи за Минхо, он тоже может нарушить правила. Останови его, если что». Но я не хочу тебя останавливать, Минхо. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если это нарушит все законы.

— Почему?

— Потому что я не успел сделать этот выбор сам. Меня наказали до того, как я решил: любовь или долг. А ты ещё можешь выбрать. И я хочу посмотреть, что будет.

Минхо сжал кулаки. В горле стоял ком.

— Я... не знаю, что сказать.

— Ничего не говори, — Сынмин выдохнул. — Просто запомни: когда ты шутишь про мои крылья, это не смешно. Это как нож в старую рану. Я не показываю вида, потому что ангелы не должны страдать. Но я страдаю каждый раз, когда вспоминаю, что мог летать, а теперь не могу.

— А что стало с тем парнем? — спросил Минхо.

— Он жив. У него двое детей. Он всё ещё играет на скрипке, но уже не так часто — работа, семья. Иногда я прохожу мимо его дома, слышу музыку и... плачу. Ангелы не плачут, но у меня что-то течёт из глаз. Наверное, дождь.

Сынмин улыбнулся — горько, криво, но это была улыбка.

Минхо положил руку ему на плечо. На этот раз Сынмин не отстранился.

— Ты сильный, — сказал Минхо. — Сильнее меня. Я бы сломался после такого.

— Я и сломался, — тихо ответил Сынмин. — По кусочкам. Но потом собрал себя обратно. Потому что надеялся, что когда-нибудь встречу того, кто не побоится обнять меня даже без крыльев.

— Чонин? — догадался Минхо.

— Чонин, — Сынмин почти улыбнулся нормальной улыбкой. — Он придурок, он наглый, он не умеет держать руки при себе и постоянно шутит про мою задницу. Но он первый, кто посмотрел на меня и не увидел сломанного ангела. Он увидел просто парня, который устал быть сильным. И он... он не боится. Ни моей боли, ни моих шрамов, ни того, что я могу расплакаться в любую минуту.

— Повезло тебе, — сказал Минхо.

— Повезло, — согласился Сынмин. — Но и тебе не жаловаться. У тебя есть Феликс — человек, который не боится демонов и ангелов. И Хёнджин — демон, который флиртует с тобой, потому что ты ему нравишься, а не потому что хочет победить.

— Откуда ты знаешь?

— Я наблюдательный, — Сынмин постучал пальцем по своему виску. — Ангелы-наблюдатели — моя бывшая специальность.

Они помолчали. Дождь стихал. Сквозь тучи пробивались первые лучи солнца — жидкие, осенние.

— Сынмин, — сказал Минхо. — Я обещаю больше никогда не говорить про твои крылья. И врезать тебе тоже не буду. Если только ты сам не попросишь.

— А если попрошу?

— Тогда дам в глаз и скажу, что ты мазохист.

Сынмин засмеялся. Настоящим смехом, без горечи. Минхо удивился — он не слышал, чтобы Сынмин смеялся так. Обычно тот усмехался или хихикал в стену. А тут — открыто, светло.

— Ты чудо, — сказал Сынмин, вытирая выступившие слёзы. — Мудак, но чудо.

— Сам мудак, — беззлобно ответил Минхо.

Они ещё посидели немного, глядя на мокрый стадион. Потом Сынмин спрыгнул с подоконника, одёрнул новую рубашку.

— Ладно, мне пора. Чонин, наверное, заждался. Сказал, что ждёт меня в столовой, обещал накормить кимчи и не лапать. Врёт, конечно, будет лапать. Но я не против.

— Иди, — Минхо махнул рукой.

— А ты? Что будешь делать?

— Не знаю. Может, напишу Хёнджину. Скажу, что он идиот, но красивый. И что я... может быть... хочу его увидеть.

Сынмин улыбнулся.

— Прогресс, — сказал он. — Ещё сто лет, и ты научишься говорить о чувствах без мордобоя.

— Иди уже, а то Чонин без тебя заскучает и начнёт приставать к Джисону.

— Джисон ему не интересен, — Сынмин уже шёл по коридору. — У него нет такой задницы, как у меня.

— Ты самоуверенный.

— Я реалист.

Сынмин скрылся за поворотом. Минхо остался один. Он достал телефон, посмотрел на контакт «Хёнджин-демон». Долго смотрел. Потом написал: «Ты где? Я хочу тебя увидеть. И не потому что злюсь. Просто так».

Ответ пришёл через три секунды: «В пентхаусе. Пью вино и смотрю «Истинную красоту» в сотый раз. Приезжай. Обниму. Если захочешь 🤡».

Минхо улыбнулся. Встал. Вышел из университета под дождь. Поймал такси, назвал адрес. Всю дорогу смотрел в окно и думал о Сынмине. О его сломанных крыльях, о его скрипаче, о его силе, которую он прячет за иронией. «Мы все сломанные, — подумал Минхо. — Просто некоторые умеют склеивать себя обратно».

Он решил, что сегодня он тоже попробует склеиться. И начнёт он с того, кто бесит его больше всех. Потому что, возможно, именно в этой бесячей наглости и кроется то самое чувство, которого он так боялся.

Такси остановилось. Минхо заплатил, вышел. Посмотрел наверх — пентхаус Хёнджина светился тёплым жёлтым светом. Где-то там, за стеклом, демон в розовой пижаме пил вино и смотрел дораму.

— Я сошёл с ума, — сказал Минхо и вошёл в подъезд.