ГЛАВА 42
Новый год и потеря отца.
Это случилось, когда мне было семь или восемь лет. Мы с родителями наряжали ёлку – традиция, которую отец обожал. В гостиной пахло свежей хвоей, спелыми мандаринами и корицей от маминого чая с имбирём. Мы с Томасом, хохотали, перебрасываясь блестящими шарами, и спорили, что нам принесёт Дед Мороз: мне – новый велосипед, а ему – набор для экспериментов.
— Рэйч, не роняй! — крикнул Томас, ловя шар, который я запустила слишком высоко.
Отец рассмеялся, протягивая последнюю игрушку – стеклянного коня с золотой гривой.
— Держите, спорщики. Давайте закрепим его на макушке.
Но в этот миг отец вдруг замер, согнулся пополам. Его кашель вырвался из груди – глубокий, надрывный, с хрипом, будто лёгкие заполнялись чем-то густым и тяжёлым. Он схватился за горло, лицо побелело, шея вздулась, глаза налились кровью и расширились от боли. Мама выронила гирлянду и бросилась к нему.
— Милый! Что с тобой? Дыши, пожалуйста!
— Не... Могу... — прохрипел отец, пытаясь отмахнуться.
Его пальцы вцепились в грудь, и он осел на пол, опрокидывая миску с мандаринами. Они раскатились по паркету, как оранжевые шарики в хаосе. Томас кинулся к отцу, пытаясь его поднять.
— Пап! Папа, вставай! — закричал он, голос срывался.
Я стояла у стены, ноги приросли к полу.
— Папа? Ты в порядке? — выдавила я дрожащим голосом, но не смогла сдвинуться.
Мама уже набирала скорую, её пальцы тряслись на телефоне.
— Алло? Да, срочно! Муж кашляет кровью, не дышит нормально!
Скорая приехала через десять минут – вечность. Парамедики в масках уложили отца на носилки, подключили кислород. Мы с Томасом и мамой втиснулись в машину.
В больнице его сразу увезли в реанимацию, а нас оставили в коридоре – холодном, с запахом дезинфекции и кофе из автомата.
Томас сел на пол, прижавшись спиной к стене, колени поджаты.
— Рэйч, мы... Мы должны держаться. Папа сильный, правда? Он всегда говорил, что вирусы – ерунда.
Я села рядом, вцепившись в его рукав.
— А если нет? — всхлипнула я. — Том, мне страшно.
— Тогда мы вдвоём, — ответил он твёрдо, хотя слёзы катились по щекам. — Ради мамы.
Через три дня мучительного ожидания, женщина доктор пришла к нам, с усталыми глазами за маской.
— Мне очень жаль. Ваш отец не выкарабкался. Мы сделали всё возможное.
Мама осела на стул без звука. Томас стиснул мои плечи так, что заболело.
Новый год прошёл в тишине, без ёлки и мандаринов. Только пустота.
Разлука с мамой и прибытие в комплекс.
Прошла всего неделя после смерти отца, а мир уже рушился окончательно. Вирус распространялся молниеносно, города пустели, больницы ломились от больных. Нам с Томасом и мамой пришлось бежать – слухи о военных комплексах, где ещё держалась карантинная зона, дошли до нашего района. Мы собрали рюкзаки: консервы, воду, тёплые свитеры.
Улицы кишели людьми – кто-то дрался за сумки с едой, кто-то кашлял, сплёвывая кровь на асфальт. Воздух пропитался гарью от горящих машин и гнилью разлагающихся отбросов. Мама несла меня на руках, а Томаса вела за руку.
— Не отставай, Том! Держись ближе, — шипела она, огибая кучу тел у обочины.
— Мам, а если они нас не пустят? — спросил он, голос дрожал, но шаги были быстрыми.
— Пустят. Должны. Вы же дети.
Наконец мы добрались до ворот комплекса – высоких, увитых колючей проволокой, с прожекторами и вышками. Толпа у барьера ревела: женщины с детьми на руках, мужчины с рюкзаками, все в масках или без. Солдаты в защитных костюмах и противогазах отгоняли их прикладами.
Мама протиснулась вперёд, прижимая нас к себе.
— Пожалуйста! Возьмите детей! Девочке семь, мальчику девять! Они здоровы, без симптомов! — закричала она солдату у шлюза, протягивая наши руки.
Солдат оглядел нас через визоры маски, сканируя термометром.
— Документы? Симптомы?
— Нет ничего! Прошу, спасите их! Я... Я останусь снаружи, найду способ...
Он кивнул напарнику.
— Забираем детей. Взрослых – нет, квота.
— Мамочка, нет! — зарыдала я, впиваясь пальцами в её куртку. — Не оставляй!
Томас дёрнулся назад:
— Мам, пошли с нами! Мы не уйдём без тебя!
Она опустилась на колени, обняла нас крепко, её слёзы капали на мою щеку.
— Томас, Рэйчел, берегите друг друга. Делитесь едой, не болейте. Люблю вас больше жизни.
Военные подхватили нас под руки – твёрдо, но не грубо и втолкнули в шлюз. Я оглянулась: мама стояла у ворот, прижав ладони к решётке, лицо в саже и слезах блестело под прожектором. Ворота захлопнулись с лязгом. Мы внутри – в стерильном коридоре с запахом хлорки. Томас стиснул мою руку.
— Она права, Рэйч. Мы справимся.
Но в глазах у него была такая же пустота, как и у меня.
Первая встреча с друзьями.
Нас с Томасом провели через дезинфекционный шлюз – облили какой-то пеной, которая щипала кожу, и выдали одинаковые серые комбинезоны с номерами на спине.
— Карантин три дня, — буркнул солдат, толкая нас в огромный зал.
Комната гудела: сотни детей разных возрастов и национальностей сидели на нарах, коврах и просто на полу. Кто-то шептался, кто-то всхлипывал в подушку, лица серые от усталости и страха.
Мы с Томасом забились в угол, прижавшись спинами к стене. Мои ноги всё ещё дрожали от разлуки с мамой.
— Не отходи, Рэйч, — прошептал Томас, оглядываясь. — Мы не знаем, кто здесь.
Вдруг к нам протиснулись двое мальчишек примерно нашего возраста. Первый – худой белобрысый с веснушками и кривой улыбкой, несмотря на синяк под глазом. Второй – азиат с короткими чёрными волосами и цепким взглядом.
— Эй, новенькие? — сказал белобрысый, протягивая руку Томасу. — Я Ньют. Не кусаюсь, не бойся.
Брат настороженно пожал ладонь.
— Томас. Это Рэйчел, моя сестра.
— Минхо, — кивнул азиат, садясь на корточки напротив меня. — Откуда вы? Мы из Лондона и Сеула, нас вчера привезли.
— Из... Ну, из города неподалёку, — уклончиво ответил Томас. — Родители...
Ньют поморщился, поняв.
— Знаем. У всех так. Слушайте, здесь без друзей – кисло. Смотрители орут, еда как каша из опилок, а ночью все реветь начинают. Давайте держаться вместе?
Минхо улыбнулся и подхватил:
— Точно. Я придумал игру: «Змейка». Ползаем между нарами, кто первым доберётся до той стены, не попавшись смотрителю – тот главный. Проигравший делится пайком.
Я глянула на Томаса – он всё ещё хмурился, но в глазах мелькнула искра. Эти двое не лезли с жалостью, просто предлагали план.
— А если поймают? — спросила я тихо.
— Тогда отжимания, — хохотнул Ньют. — Но нас ещё не ловили. Идёте?
Томас кивнул, чуть расслабив плечи.
— Ладно. Только Рэйч не оставлять.
Впервые за неделю у меня в груди шевельнулось что-то тёплое – не надежда, но передышка.
Беззаботные годы.
Прошло три года в комплексе. Мы привыкли к ритму: подъём в шесть, уроки в классах с потрёпанными учебниками, раздача пайков, дежурства по уборке. Внешний мир упоминали редко – только по обрывкам новостей от смотрителей:
— Вирус мутирует, города в руинах.
Но в нашей четвёрке, мы создали свой островок. Дурачились в столовой за угловым столом, жуя пресную овсянку с сухофруктами.
В тот день мы спорили о «лидере» – глупая игра, которую придумал Минхо, чтобы разрядить после тяжёлого дежурства.
— Я, конечно, самый достойный! — заявил Минхо, вскидывая подбородок и размахивая ложкой. — Быстрый, хитрый, девчонок защищаю.
Томас фыркнул, отодвигая миску.
— Ты невыносимый, а не лидер. Вечно влипаешь в неприятности. Вот Ньют – другое дело. Спокойный, как скала. Не паникует, даже когда смотрители орут.
Ньют, с его пшеничными волосами и вечной полуулыбкой, подмигнул мне через стол.
— А ты сам-то? Вечно с Рэйч нянчишься, как мамочка, — не унимался Минхо.
Я закатила глаза – в свои десять уже бесило, когда меня третировали «малявкой», хотя Томас всего на два года старше.
— Эй, он не нянчится! Просто старший брат, — возразила я, толкая Томаса локтем. — Хотя иногда кажется, что я умнее. Вон, вчера на уроке математики ты запнулся на дробях, а я решила первой.
Томас рассмеялся, ероша мне волосы.
— Старше – значит старше. Без меня бы ты в «Змейке» вечно проигрывала.
Минхо заржал, чуть не подавившись.
— Ха! Рэйч, давай объединимся против этих двоих. Девчонки рулят!
Ньют легонько хлопнул ладонью по столу, не давая спору разгореться.
— Ладно, ладно. Главное – вместе.
Смех разнёсся по столовой, заставив пару смотрителей оглянуться. В те моменты комплекс казался домом – с нарами вместо комнат, но с друзьями, которые не дадут скучать.
Подарок и первый поцелуй.
И вот, мне уже тринадцать лет. Жизнь текла по накатанной: уроки, дежурства, шепотки о «внешнем мире» по вечерам. Ньют и я всё чаще болтали наедине – он подкармливал меня лишними яблоками, я делилась самодельными историями.
В тот вечер, после отбоя, он подкрался к моим нарам в полутёмной спальне девочек. Девчонки уже посапывали, а я чинила порванный рукав.
— Псс, Рэй, — шепнул Ньют, садясь на край. Улыбка загадочная, в руках что-то завернутое в тряпку. — Подарок.
Я отложила иголку, села прямее.
— Подарок? Откуда? Покажи!
— Закрой глаза сначала. Не подглядывай.
Я фыркнула, но послушалась, чувствуя, как ладони вспотели.
— Готово! Открывай.
В его пальцах серебристый кулон – простое сердечко на цепочке, чуть потрёпанное, но блестящее.
— Переверни, — сказал он тише, придвигаясь.
На одной стороне гравировка: «Рядом». На другой: «Навсегда».
— «Р» – Рэйчел, ты всегда рядом. «Н» – Ньют, я с тобой навсегда, — объяснил он, глядя в пол. — Нравится?
Я сглотнула ком в горле – трогательно, но без лишних слов.
— Прекрасный. Застегни же!
Я повернулась спиной. Его пальцы неловко скользнули по шее, зацепили волос. Мурашки побежали по коже, щёки горели. Я развернулась медленно, поймала его взгляд – в глазах вопрос, дыхание сбивчивое.
— Рэй...
Не успела ответить – он наклонился, губы коснулись моих. Робко, секунды две, как проба. Я не отстранилась, ответила чуть смелее. Первый поцелуй – сладкий от яблока, которое он жевал днём, и неловкий, как всё в тринадцать.
Он отстранился первым, ухмыльнулся нервно.
— Не расскажешь Томасу? Он меня прибьёт.
— Только если и ты не проболтаешься, — шепнула я, трогая кулон.
Он ушёл, а я легла, прижимая подарок к груди. Мир в комплексе вдруг стал чуточку шире.
Разлука с друзьями.
К шестнадцати годам меня отделили от остальных: политика комплекса изменилась – всех, кому исполнилось восемнадцать, начали переводить в «взрослые» зоны.
Томасу, Ньюту и Минхо как раз стукнуло по восемнадцать. Ава зачитала списки на общем сборе. В нём оказались Минхо и Ньют... Томас стоял чуть поодаль, руки в карманах, хмурый.
Я обнимала Минхо и Ньюта по очереди, слёзы жгли глаза, но держалась.
— Рэйчел, ну ты чего? — Минхо отстранился, вытирая мне щёку рукавом. — Мы не на «тот» свет. Просто в другой комплекс. Письма пропустят, наверное.
— Ава сказала «долго не увидимся», — всхлипнула я, переводя взгляд с его знакомой ухмылки на Ньюта.
Ньют обнял крепче, его дыхание тёплое у моего уха.
— Мы справимся. Главное, не грусти.
Томас кашлянул, подходя ближе.
— Берегите себя. Минхо, не лезь в драку первым. Ньют, присматривай за ним.
Минхо хлопнул его по плечу.
— А ты за Рэйч. И передай, чтоб уроки не прогуливала.
Ньют коснулся кулона на моей шее – тот самый, потёртый, но цел.
— «Рядом и Навсегда». Помнишь? И это не про заборы.
Я кивнула, улыбаясь сквозь слёзы.
— Помню.
Он наклонился, поцеловал в лоб – быстро, но очень нежно. Минхо распахнул объятия напоследок, подмигнув.
— Встретимся, мелкая. И тогда я тебе всё расскажу – про внешний мир.
Солдаты скомандовали «Шагом марш!». И они ушли...
Томас положил руку мне на плечо:
— Пойдём, Рэйч. Они будут в порядке.
Я не знала, что эта разлука растянется на годы и изменит нас всех.
Работа в лаборатории.
Так же, в шестнадцать меня повысили – из «подростковой» группы в ассистенты лаборатории.
Прошло пару месяцев с переселения Ньюта и Минхо в другой комплекс. Писем совершенно не было. Я скучала, но работа отвлекала. Ава заметила мои успехи на уроках биологии и прикрепила к Терезе – ровеснице, тихой, с острым умом и привычкой грызть карандаш.
Лаборатория – стерильный бункер с серыми стенами, увешанными схемами вируса, таблицами мутаций и графиками. Столы заставлены колбами, автоклавами, микроскопами. Воздух пах антисептиком и дрожжевыми культурами.
Мы тестировали сыворотки. Я наклонилась над пробиркой, помешивая раствор пипеткой – реакция не шла, осадок не выпадал.
— Чёрт, опять не то. Культура не берёт – чего-то не хватает, может, pH сбить? — откинулась на стул, потирая переносицу под очками. Глаза устали от ламп.
Тереза, сидевшая за центрифугой, оторвалась и протянула свёрток с пайком – сухарь и кусок сыра.
— Перерыв? А то свалишься.
— Ава взбесится, если увидит еду здесь – «загрязнение проб», — хмыкнула я, беря всё равно. — Ладно, наш секрет. Только если ты тоже.
Она кивнула, жуя:
— Расскажи про своих – письма пришли?
— Ничего. Просто пустота...
Тереза грустно кивнула.
— Ладно, давай pH проверим. Не сдаваться же.
Мы вернулись к столу – рутина, но с ней легче.
Поиски друзей.
В семнадцать паника накрыла волной – год без вестей от Ньюта и Минхо. Я не выдержала – после смены ворвалась в кабинет Авы Пейдж. Дверь скрипнула, она подняла взгляд от отчётов.
— Можно войти?
— Рэйчел? Заходи, садись. Что стряслось?
Я осталась стоять, сжимая кулаки – комбинезон лип от пота.
— Где мои друзья? Ньют и Минхо. Год ни слова! Письма не доходят, а слухи ходят.
Ава отложила планшет, лицо усталое, морщины глубже обычного.
— Садись, Рэйчел. Они в другом комплексе, как и положено для детей старше восемнадцати. Связь обрезали после инцидента – группа беглецов прорвала периметр, заразила двоих. Теперь карантин: только официальные курьеры, раз в месяц.
— Но... Как узнать как они?
Она вздохнула, постукивая пальцами по столу.
— Точные данные – не для нас. Знаю только: списки потерь пустые по их сектору. Встретишься, когда карантин снимут – может, через год. Фокусируйся на лаборатории, ты там нужна.
Слова ударили – не утешили, но дали опору: живы, пока списки пусты. Я кивнула, выходя.
— Спасибо, Ава.
Тревога не ушла – но теперь был стимул: ждать, работать, не сходить с ума.
Открытие правды.
К восемнадцати я уже почти жила в лаборатории. Три года без Ньюта и Минхо, редкие сухие сводки о вылазках, и только работа – поиск лекарства, давала ощущение, что всё это не зря.
В ту ночь я снова засиделась допоздна: мониторы светились, таймеры пищали, за стеклом монотонно жужжала вентиляция. Дверь приоткрылась, и знакомый силуэт заполнил проём.
— Том, привет, — потянулась я, размяв спину.
— Сколько ты уже тут сидишь? — голос у него был глухой, усталый.
Я прикинула в уме, глядя на часы в углу экрана.
— Может, часов шесть... Хотя, наверное, все девять, — неуверенно пробормотала и тут же получила лёгкий щелбан. — Эй, за что?
— За то, что не отдыхаешь, упрямица, — поморщился он. — Ты себя гробишь.
— Ава говорит, что у меня почти получается. Я близко, Том. Не хочу её подвести, — я пожала плечами и снова повернулась к монитору. — Посиди, если хочешь.
— Посижу, — тихо сказал он и опёрся на край стола.
Я механически листала данные, пока взгляд не зацепился за одну строку. Субъект A7: за последние три года кортизол взлетел в разы, до уровня, который мы в учебниках видели только при травмах и крайних состояниях. Я вытащила старые записи двухлетней давности – тогда показатели были почти нормальными. Скачок выглядел не как естественный стресс, а как чьё‑то вмешательство.
— Ты совсем загоняла себя, Рэйч, — буркнул Томас, потирая шею. — Уже не смотришь, что читаешь.
— Погоди минутку, — отмахнулась я, сердце неприятно ёкнуло. Пальцы забегали по клавиатуре быстрее.
Открыла файл субъекта A5. Там было ещё хуже: анализы, сканы, заключения. Нейроны гиппокампа разрушены катастрофически, зоны, отвечающие за память, словно выжжены. Комментарий: «Резкое снижение объёма эпизодических воспоминаний». Я всмотрелась – структура повреждений не похожа на прогрессирующую болезнь, скорее на целенаправленный удар.
— Не поняла... — прошептала я и резко вскочила, стул с грохотом завалился назад.
Я целенаправленно шла к двери. Томас резко подскочил.
— Ты чего? Куда собралась? — в голосе уже звучала явная тревога.
— К Аве. Это ненормально, Том. Так память не рушится просто так, — бросила я и почти бегом вылетела из лаборатории.
Коридоры комплекса встречали гулом вентиляции и тусклыми лампами под потолком. Шаги отдавались в плитке, запах антисептика будто давил на виски. Я шла быстро, но не бежала – не хотела привлекать лишнее внимание, хотя внутри всё кричало.
Перед дверью с табличкой «Ава Пейдж» остановилась, глубоко вдохнула, постучала.
— Войдите, — раздался спокойный голос.
Я шагнула внутрь. Ава сидела за столом, освещённая настольной лампой. На лице – привычная мягкая улыбка, но глаза внимательные, холодные, словно сразу оценивали угрозу.
— Привет, милая. Поздновато ты, — сказала она. — Как успехи?
Я села напротив, не отводя взгляда.
— Здравствуйте. У меня вопрос. Серьёзный, — произнесла я ровно, хотя пальцы дрожали. — Я подняла данные за три года по нескольким субъектам. У A7 кортизол зашкаливает, у A5 гиппокамп разрушен наполовину, память как будто стёрта. Это не похоже на естественный процесс. Кто они такие?
Ава сплела пальцы в замок, чуть наклонила голову.
— Что именно тебя удивляет? — спросила она ровно, как на экзамене.
— Темпы изменений. Мы учим, что стресс разрушает потихоньку, годами, а тут – рывок. Пики кортизола, словно кого‑то специально загоняли до предела. И эти «выжженные» участки... Такое не происходит само. Объясните, кто эти люди? И в каких условиях они живут? — голос сорвался, пришлось сделать вдох.
Она выдержала паузу, взгляд потяжелел.
— Сегодня уже поздно, Рэйчел, — произнесла наконец. — Завтра утром обсудим спокойно. Переспи с этим, посмотри данные ещё раз свежей головой. Сейчас тебе нужен отдых.
В её словах не было прямого отказа, но между строк читалось «разговор окончен». Я поняла это раньше, чем она кивнула на дверь.
— Понятно, — тихо сказала я и вышла.
Дверь щёлкнула за спиной, отрезая. В голове билось: «Уходит от ответа. Значит, попала в точку».
Вернувшись в лабораторию, я увидела Томаса там же, где и оставила. Он сидел, сжав в пальцах край рукава, и вскочил, как только я вошла.
— Ну? Что сказала? — спросил он слишком быстро.
Я уселась на стул, всё ещё чувствуя дрожь в ногах.
— Том, они что‑то скрывают, — я выдохнула. — Я чувствую. Ава даже слушать не стала по сути, просто отмахнулась, как от ребёнка. А я уже не малышка, которую можно отправить спать, пока взрослые решают.
Он опустил взгляд, сцепил руки.
— Может... Не стоит в это лезть? — выговорил медленно. — Ради твоей безопасности, Рэйч.
Я шагнула ближе, вгляделась в него.
— Что ты имеешь в виду? — спросила тихо. — Ты что‑то знаешь, да?
— Я? Нет, конечно, — ответ прозвучал слишком поспешно. Он отвернулся, будто искал что посмотреть на стене.
Я покачала головой.
— Томас, я с семи лет вижу, когда ты врёшь. Мы вместе всё пережили – смерть папы, комплекс, разлуку. Думаешь, я не замечу?
Он сжал губы в тонкую линию.
— Поговорим завтра, ладно? Ты устала, — пробормотал он и, не поднимая глаз, выскользнул за дверь.
Я осталась одна в гуле приборов и тусклом свете мониторов. На экране всё ещё мигали цифры A7 и A5, как вызов.
— Вы все что‑то скрываете, — прошептала я, сжимая кулаки до боли. — Хорошо. Тогда я сама докопаюсь. Завтра. Обязательно.
Экран отразил моё лицо – упрямое, испуганное и уже не детское.
Вторжение в запретную зону.
Утро выдалось на удивление ясным, хотя я почти не спала. Всю ночь в голове крутились куски данных, обрывки разговоров и один навязчивый план – глупый и опасный, как в шпионских фильмах, которые нам когда-то показывал отец.
Я встала до рассвета, когда комплекс ещё не до конца проснулся и коридоры жили только гулом вентиляции. Замысел был прост: выждать момент, украсть у патрульного ключ‑карту и пробраться в запретный сектор, куда доступ имели только старшие учёные и охрана. Прост – но любой промах грозил карцером и лишением работы в лаборатории.
Сердце колотилось, когда я подкараулила сонного охранника у поста. Он зевнул, шевельнул ремень, чуть отвернулся, и этого оказалось достаточно. Ключ‑карта мягко скользнула в мой рукав. Я почти не дышала, пока не завернула за угол.
Дверь в «запретную» зону отозвалась тихим писком и шипением. Я проскользнула внутрь, и створки сразу закрылись за спиной. Помещение было тёмным, освещённым только мерцанием мониторов. На центральной стене – пульсирующая надпись «ПОРОК» и ряды графиков, карт, кодов. Воздух пах озоном и металлом, как после грозы.
Я подошла к ближайшему монитору и активировала экран. Пальцы дрожали, но двигались быстро.
— Что это за... — прошептала, всматриваясь в изображение.
На экране – поляна, окружённая гигантскими стенами. Подростки в потрёпанной одежде рубят деревья, строят хижины, таскают воду. Всё выглядело как примитивный лагерь, но стены вокруг выдавали тюрьму, а не свободу.
Я переключила соседний монитор. Камера резко сменила ракурс.
— Минхо... — выдох сорвался сам собой, и я почти уткнулась лицом в стекло.
Он бежал рядом с каким‑то парнем по узкому коридору из серого камня. Стены поросли плющом, между ними – тень, влажный камень. Они не просто носились, а замеряли расстояния, выкрикивали цифры, как координаты. Лабиринт. Самый настоящий.
— Где вы... Что это за место? — сердце сжалось так, будто кто‑то сжал его рукой. — Живы. Но где?
Я перевела взгляд на другой экран – снова поляна. Там, прихрамывая, шёл Ньют. Лицо в грязи, правую ногу он берёг, ступал осторожно.
— Что за ерунда... Ньют, что с тобой? — слёзы сами выступили, и я вытерла их тыльной стороной ладони. — Кто тебя так?
Я не успела переключить следующий монитор – за спиной шорохнули шаги. Дверь снова зашипела, открываясь. Я вздрогнула, инстинктивно прижалась к столу. Вошла одна из учёных – женщина средних лет в белом халате, с планшетом под мышкой. Она застыла на пороге, увидев меня.
— Рэйчел?! — голос сорвался. — Ты... Что ты здесь делаешь? Сюда категорически запрещён вход!
Я медленно обернулась, чувствуя, как ладонь крепче сжимает рукоять ножа, заранее спрятанного в кармане халата «на всякий случай». Взгляд стал жёстким сам собой.
— Расскажи всё, что знаешь, — сказала я тихо, но без дрожи.
Она заморгала, взгляд метнулся к двери. Я едва заметно качнула ножом, оставаясь на расстоянии, и кивком велела подойти ближе.
— Говори. Сейчас.
Женщина сглотнула но шагнула, пальцы на планшете побелели.
— То, что ты видишь... — начала она шёпотом, будто боялась, что стены подслушают. — Это то, к чему мы шли годами. Лабиринт, Поляна... всё это создано благодаря твоему брату Томасу и Терезе. Три года назад они помогли запустить этот проект. Каждый месяц ПОРОК отбирает иммунных подростков и отправляет в Лабиринт. Цель – спровоцировать мозг, выжать из него реакцию, которая поможет создать лекарство от вируса.
— Что? — ноги подкосились, я ухватилась за край стола.
Мир поплыл, словно картинки на мониторах стали вязкими.
— Вы бросаете живых людей в этот... Загон, стираете им память и называете это наукой?!
— Это единственный шанс для человечества, — торопливо заговорила она, будто оправдываясь перед собой, а не передо мной. — Без жертв не будет спасения. Повышенное давление среды, страх, риск – мозг иммунных выдаёт уникальные реакции. Мы фиксируем, анализируем...
— «Жертвы»?— я рассмеялась глухо, безрадостно. — Кровь в пробирках, показатели, графики... Я сама помогала вам обрабатывать эти данные! Даже не зная, что это они – мои друзья!
Я заходила по комнате короткими кругами, как зверь в клетке, стараясь не броситься на неё. Нож скользил в потной ладони.
— Как Ньют получил травму? — резко остановилась я и рванула её за рукав. — Покажи. Сейчас.
— Я... Это не... — она сбилась и, увидев мой взгляд, опустила глаза. — Ладно.
Пальцы забегали по клавиатуре. Один из экранов мигнул, сменился чередой цифр, а затем – видео. Ньют и Минхо вбегают в Лабиринт. Они разделяются. Камера следует за Ньютом. Он бежит вдоль стены, вскидывает голову вверх, где стена увита лианами.
— Что ты затеял... — прошептала я, чувствуя, как пальцы немеют.
Он начинает карабкаться: цепляется за лианы, подтягивается выше, скользит. Камень влажный, песок сыплется вниз. Добравшись до выступа, он заглядывает вниз – камера не показывает, что там, только пустоту и тень. Он делает шаг вперёд – и срывается.
— Нет! Ньют, нет! — я почти крикнула, хватаясь за спинку стула.
Нога зацепилась за лиану, он повис вниз головой. Крик, напряжённые мышцы на шее, пальцы судорожно сжимают скользкие стебли.
— Держись! — снизу орёт Минхо, тянет руки, но до него далеко.
Лиана трещит, волокна лопаются одно за другим. В последний момент Ньют, рывком, перехватывает другую лиану свободной рукой, тело раскачивается. Время растягивается. Наконец он, стиснув зубы, перекидывает корпус обратно на выступ и скатывается на каменный пол. Падает, и правая нога под ним подламывается с глухим хрустом. Он корчится, держась за лодыжку. Минхо подбегает, закидывает его руку себе на плечо и тащит к выходу.
Видео обрывается. В лаборатории становится слишком тихо. Я осела на стул, не чувствуя ног. Грудь ходила ходуном.
— Он бы так не сделал... — выговорила я хрипло. — Он знает, что я жду его. Он обещал вернуться.
— Он ничего не помнит, — холодно сказала она. В голосе не было ни злорадства, ни жалости – лишь убеждённость. — Мы стёрли им память полностью. Они не знают своего прошлого. Только то, что видят там. Ну и свои имена.
— Вы... Стёрли... — я ощутила, как воздух стал густым. — Что вы с ними сделали...
— Это был его выбор, — добавила она. — Мы не заставляем никого прыгать со стен. Он сам...
— Закрой рот, — сорвалось с меня. Я вскочила, шагнула ближе и прижала лезвие к её горлу. — Только попробуй ещё раз назвать это «выбором».
Меня трясло от ярости, так сильно, что нож чуть дрожал. На её коже выступила тонкая красная полоска крови.
— Не убивай, прошу, — выдохнула она, наконец по‑настоящему испугавшись. — Я... Просто выполняю протокол. Это не я всё придумала...
В её глазах я видела не раскаяние, а фанатичное убеждение, что цель оправдывает средства. Это оказалось хуже любого признания. Лезвие чиркнуло, я почувствовала, как рука напрягается и резко отдёрнула его, бросив нож в стену. Тот с глухим звуком вонзился в панель.
— Я не вы, — сказала тихо, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в черепе. — И никогда такой не стану.
Не оглядываясь, я вылетела из комнаты. Дверь хлопнула, отрезая её от меня так же резко, как пару часов назад – Аву.
Моё сердце уже неслось вперёд, к её кабинету. Я почти бежала по коридорам, пока не оказалась перед знакомой дверью. Постучала раз, другой.
Тишина.
Я дёрнула ручку – заперто. Внутри не слышно ни шагов, ни шороха. Ни записок, ни приказов на двери.
Пусто.
Конфликт с Томасом.
После провала с Авой злость уже не просто кипела – она стала единственным, что удерживало меня от того, чтобы не разрыдаться и спрятаться в угол. Ноги сами несли меня к комнате Томаса. Нашла его без труда: дверь приоткрыта, изнутри тёплый свет.
Он сидел за столом в полумраке, склонившись над планшетом. Лампа выхватывала из темноты стопки бумаг, пустые кружки от кофе, усталый профиль. В воздухе – знакомый с детства запах его одеколона. Теперь он резал нос, как напоминание: тот же человек, но другой.
— Рэйч? — он поднял голову, улыбнулся по привычке, сонно, по‑домашнему. Но стоило ему увидеть моё лицо, как улыбка погасла. — Ты чего так рано? Всё в порядке?
— Как ты мог? — слова вышли почти шёпотом, затем голос сорвался на крик. Слёзы брызнули, но я не вытерла их. — Как ты вообще мог с этим жить?!
Он вскочил, обошёл стол, потянулся ко мне, кладя ладони на плечи.
— Эй, погоди, о чём ты... — начал он.
— Не прикасайся ко мне, — я резко дёрнула плечами, сбрасывая его руки. — Никогда больше не прикасайся, не делай вид как будто всё нормально.
Он отступил полшага, взгляд стал настороженным.
— Рэйчел, объясни. Что случилось?
— Случилось то, что твои секреты перестали быть секретами, — я шагнула вперёд, будто хотела ударить. — Ты знал, где Ньют и Минхо. Всё это время. Ты помогал им запускать Лабиринт, Томас. Вместе с Терезой. Лично отправлял туда подростков – в загон, в тюрьму!
Он побледнел так, словно я ударила физически.
— Подожди, — выдохнул. — Дай объяснить...
— Что ты собираешься объяснить? — почти закричала я, ткнув ему пальцем в грудь. — Одна из ваших «коллег» уже всё рассказала. ПОРОК крадёт подростков, стирает им память и кидает в Лабиринт «ради вакцины». Ты в этом по уши. Ты соучастник, Том.
Он отвёл взгляд, плечи опустились.
— Я думал... Что это правильно, — сказал глухо. — Что так надо, чтобы найти лекарство. Нас учили, что другого выхода нет.
— ПОРОК – это хорошо? — я шагнула ещё ближе, почти уткнувшись в него. — Они убивают людей и называют это статистикой. Ты ведь видел данные. Видел тех, кто не вернулся. И всё равно продолжал.
На секунду в комнате повисла тишина, только гул вентиляции да слабое жужжание планшета на столе. Мой взгляд упал на рамку рядом с ним. Я потянулась, взяла в руки нашу старую семейную фотографию: я, совсем мелкая, Томас, мама, папа, все у ёлки, гирлянды, блеск игрушек. Мир до вируса, до комплекса, до всех этих слов – ПОРОК, Лабиринт, испытуемые.
— Это мы, — сказала я тише, голос всё равно дрогнул. — Помнишь? До всего этого. Когда ты был просто моим братом, а не человеком, который решает, кому жить, а кому умереть.
Он смотрел на фото так, будто оно обжигало. В глазах – не пустота, а настоящая боль и стыд. От этого становилось только сложнее: легче было бы, если бы он отмахнулся.
— Я помню, — тихо ответил он. — Каждый день помню. Именно из‑за этого я и полез во всё это... Думал, что спасаю хоть кого‑то.
Сердце болезненно сжалось. Часть меня хотела шагнуть к нему, обнять, как раньше. Другая – развернуться и уйти навсегда.
— Никогда не забывай, кто ты, — прошептала я, глядя на фото. Затем, не отводя взгляда от Томаса, аккуратно разорвала бумагу пополам. На одном кусочке остались мама с Томасом, на другом – я с папой. — И не забывай, на чьей стороне ты должен быть на самом деле.
Он взял свою половину дрожащей рукой, пальцы сжались вокруг тонкого картона.
— Рэйч... — голос сорвался. — Что ты теперь будешь делать? Ты... Правда никогда не сможешь меня простить?
Я смотрела ему в глаза. Там были вина, страх, желание оправдаться. И какая‑то слабая надежда.
— Всё зависит от тебя, — сказала ровно. — Не от Авы, не от ПОРОКа. От тебя. Хочешь, чтобы я поверила – докажи, что ты не предатель. Не словами. Действиями.
Он открыл рот, будто хотел что‑то сказать, но так и не нашёл слов. Я развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь хлопнула, отсечённый звук эхом прокатился по коридору. Слёзы жгли щёки, но вместе с ними внутри крепло другое чувство – тяжёлое, холодное и ясное: «Время действовать самой».
В Лифт.
Я стояла в своей комнате, уставившись в тусклое зеркало под пожелтевшей лампой. Руки дрожали, когда я расстёгивала цепочку. Кулон – знакомое серебристое сердечко с гравировкой «Рядом & Навсегда» – чуть звякнул о стекло. В голове всплыл голос Ньюта:
— Я навсегда с тобой, Рэй.
Я на секунду зажмурилась, прижала кулон к губам, почувствовала солёный вкус слёз на холодном металле, потом аккуратно сунула его в карман штанов и вышла, не позволяя себе обернуться.
В лаборатории я действовала почти автоматически. Открыла шкаф с препаратами, нашла нужный контейнер, взяла ампулу с той самой сывороткой, та, что стирала память у «субъектов». Я спрятала её в рукав и тихо скользнула в коридор.
Комплекс ещё не проснулся полностью, свет в большинстве секций был приглушён. Я шла быстро, считая повороты до старого грузового Лифта в техническом крыле. Металлическая дверь встретила ржавым скрипом. Внутри пахло маслом, пылью и железом. Я шагнула в кабину, подтянула за собой решётку и захлопнула её. Рука уже тянулась к вене, когда снаружи раздался голос:
— Рэйч! — крик сорвался, как выстрел. — Прошу, не надо!
Томас вынырнул из тени коридора и почти врезался в решётку. Лицо белое, как мел, пальцы вцепились в прутья так, что костяшки побелели.
— Томас... — имя само сорвалось с губ. Горло сжало, но я не отступила.
— Выходи, сестрёнка, — он прижался лбом к металлу. — Пожалуйста. Мы что‑нибудь придумаем, только выйди.
— Нет, — я покачала головой. — Я всё решила.
— Нет! — он резко отстранился, лихорадочно пошарил в кармане и протянул мне через прутья небольшую коробку. — Возьми.
Я на секунду замялась, всё‑таки взяла, глядя на него.
— Что это?
— Вакцина, — выдавил он. — Против гриверов.
— Против кого? — нахмурилась я.
— Тварей в Лабиринте, — проговорил он, почти шёпотом. — Монстры, которые мешают им найти выход. Если уж ты решила отправиться туда... По крайней мере, у тебя будет шанс выжить.
Я тяжело выдохнула, ничего не ответила и метнула коробку на пол Лифта. Взгляд снова встретился с его глазами.
— Я всё равно отправлюсь туда, Томас, — сказала я ровно, хоть по щекам уже текли слёзы. — К ним. К Ньюту, к Минхо. Любой ценой.
Я мигом натянула жгут и игла вошла в вену одним отработанным движением. Холодок пробежал по руке, затем будто волной разлился по телу – сначала ледяной, потом жгучий.
— Что ты делаешь?! — Томас дёрнул решётку, та жалобно лязгнула. — Зачем стираешь память? Рэйч, остановись!
— А ты как думаешь? — я попыталась усмехнуться, но вышло криво. Голова уже слегка кружилась. — Сколько, по‑твоему, Ава даст мне прожить в Лабиринте, если я помню про эксперименты, ПОРОК и всё, что они делают? Меня уберут в первый же удобный момент.
Он тряхнул решётку сильнее.
— Мы можем всё исправить! — голос сорвался, в нём было больше паники, чем уверенности. — Вместе. Не так, Рэйч. Не так!
— Что мы сделаем? — я опёрлась спиной о стену Лифта, дыхание стало тяжелее. — Видишь, сколько у неё людей? Сколько у них власти? Они всегда на шаг впереди. А там, хотя бы будут они. Пусть я не вспомню, кто они для меня... Но мы будем рядом.
Он не нашёл, что ответить. Только тряс головой, как будто этим мог отменить сделанное. Я шагнула к решётке, протянула руку сквозь прутья. Наши ладони встретились – тёплая и знакомая кожа.
— Береги себя, Том.
Его пальцы вцепились в мою руку, будто он пытался удержать не только меня, но и всё наше прошлое.
— Рэйч, прошу... — голос сорвался на хрип.
Я мягко разжала пальцы и отняла ладонь. Вернулась в центр кабины, опустилась на холодный металлический пол. Нащупала кнопку запуска – пальцы чуть дрожали, но всё же надавили. Механизм под ногами заурчал, Лифт дёрнулся и медленно пошёл вверх.
— Чёрт... Рэйч! Нет! — его крик эхом ударился о стены шахты и стал тише.
Тьма постепенно сгущалась, не только вокруг, но и внутри. Сначала поплыли лица, имена, потом воспоминания стали будто рассыпаться на кусочки. Последней мыслью, прежде чем всё растворилось, было: «Я скоро вас встречу».